к лодочнику и
стал с любопытством смотреть, как тот разводил на носу огонь. Симонов,
обернувшись спиной к Вихрову и Мари, сел грести. Лодка тронулась.
Мрак уже совершенно наполнил воздух; на носу лодки горело довольно
большое пламя смолы.
- Мамаша, в воде все видно! - кричал Женичка, смотря в воду. - Вот,
мамаша, трава какая большая! А это, мамаша, рак, должно быть?
- Это рак, - подтвердил лодочник. - Тише, барин, не кричите, - прибавил
он вполголоса, - это щука, надо быть, стоит!.. Какая матерая - черт!
- Мне ее и колотить? - спросил мальчик шепотом.
- Нет, уж я лучше, а то она у вас увернется, - проговорил лодочник и
мгновенно опустил острогу вниз.
Щука сейчас же очутилась после того на поверхности воды; Симонов поймал
ее руками; Женичка вырвал ее у него и, едва удерживая в своих ручонках
скользкую рыбу, побежал к матери.
- Мамаша, смотрите, какая щука! - кричал он.
- Хорошо! - отвечала ему мать почему-то сильно сконфуженным голосом.
Женичка опять ушел на нос. Ночь все больше и больше воцарялась: небо
хоть было и чисто, но темно, и только звезды блистали местами.
Мари находилась почти что в объятиях Вихрова.
- Ангел мой, вы мне ни разу еще не повторили того, о чем писали, -
шептал он ей.
- Я?.. - говорила Мари, отворачиваясь от него.
- Да!.. Но теперь, по крайней мере, скажите, что любите меня! -
продолжал Вихров.
- А что же? Неужели ты не видишь этого? - отвечала Мари и сама
трепетала всем телом.
Вихров крепко прижал ее к себе. Он только и видел пред собою ее белое
лицо, окаймленное черным кружевным вуалем.
- Мамаша! Еще щука! - кричал ребенок с носа. - Дай, эту я ударю, -
выпросил он у лодочника острогу, ударил ею и не попал.
- Вот, барин, и не попали, - сказал ему лодочник.
- Ну, больше уж я не буду бить, ты бей! - сказал Женя и опять принялся
глядеть внимательно в воду.
Симонов стал веслом направлять лодку к другому месту. На корме между
тем происходило неумолкаемое шептание.
- Ты будешь меня любить вечно, всегда? - говорила Мари.
- Я никого, кроме тебя, и не любил никогда, - отвечал Вихров.
- Ну, смотри же; я на страшно тяжелый шаг для тебя решилась, ты, может
быть, и не воображаешь, как для меня это трудно и мучительно...
- Но неужели же, Мари, душить в себе всякое чувство - лучше? - шептал
Вихров.
- Почти что лучше! - отвечала она.
Вихрову, наконец, все еще слабому после болезни, от озерной сырости
сделалось немного и холодновато.
- Однако не пора ли и домой, - я начинаю чувствовать дрожь, -
проговорил он.
- Хорошо! - отвечала Мари.
Она, кажется, не помнила, где она и что с ней происходит.
- Домой! - крикнул Вихров Симонову.
- Мало что-то нынче рыбы! - произнес тот.
- Мало, - подтвердил и лодочник.
- А сколько камушков в воде, - сказал Женичка, еще раз заглянув в воду,
и вскоре затем все вышли на берег и, прежним порядком усевшись в экипаж,
возвратились домой.
Там их в зале ожидал самовар. Мари поспешила сесть около него. Она была
бледна, как полотно. Вихров сел около нее. Женя принялся болтать и с
жадностью есть с чаем сухари, а потом зазевал.
- Я, мамаша, спать хочу, - попросил он уже сам.
- Хорошо, - отвечала Мари с каким-то трепетом в голосе. - Пойдем, я
велю тебя уложить, - прибавила она и пошла за
стал с любопытством смотреть, как тот разводил на носу огонь. Симонов,
обернувшись спиной к Вихрову и Мари, сел грести. Лодка тронулась.
Мрак уже совершенно наполнил воздух; на носу лодки горело довольно
большое пламя смолы.
- Мамаша, в воде все видно! - кричал Женичка, смотря в воду. - Вот,
мамаша, трава какая большая! А это, мамаша, рак, должно быть?
- Это рак, - подтвердил лодочник. - Тише, барин, не кричите, - прибавил
он вполголоса, - это щука, надо быть, стоит!.. Какая матерая - черт!
- Мне ее и колотить? - спросил мальчик шепотом.
- Нет, уж я лучше, а то она у вас увернется, - проговорил лодочник и
мгновенно опустил острогу вниз.
Щука сейчас же очутилась после того на поверхности воды; Симонов поймал
ее руками; Женичка вырвал ее у него и, едва удерживая в своих ручонках
скользкую рыбу, побежал к матери.
- Мамаша, смотрите, какая щука! - кричал он.
- Хорошо! - отвечала ему мать почему-то сильно сконфуженным голосом.
Женичка опять ушел на нос. Ночь все больше и больше воцарялась: небо
хоть было и чисто, но темно, и только звезды блистали местами.
Мари находилась почти что в объятиях Вихрова.
- Ангел мой, вы мне ни разу еще не повторили того, о чем писали, -
шептал он ей.
- Я?.. - говорила Мари, отворачиваясь от него.
- Да!.. Но теперь, по крайней мере, скажите, что любите меня! -
продолжал Вихров.
- А что же? Неужели ты не видишь этого? - отвечала Мари и сама
трепетала всем телом.
Вихров крепко прижал ее к себе. Он только и видел пред собою ее белое
лицо, окаймленное черным кружевным вуалем.
- Мамаша! Еще щука! - кричал ребенок с носа. - Дай, эту я ударю, -
выпросил он у лодочника острогу, ударил ею и не попал.
- Вот, барин, и не попали, - сказал ему лодочник.
- Ну, больше уж я не буду бить, ты бей! - сказал Женя и опять принялся
глядеть внимательно в воду.
Симонов стал веслом направлять лодку к другому месту. На корме между
тем происходило неумолкаемое шептание.
- Ты будешь меня любить вечно, всегда? - говорила Мари.
- Я никого, кроме тебя, и не любил никогда, - отвечал Вихров.
- Ну, смотри же; я на страшно тяжелый шаг для тебя решилась, ты, может
быть, и не воображаешь, как для меня это трудно и мучительно...
- Но неужели же, Мари, душить в себе всякое чувство - лучше? - шептал
Вихров.
- Почти что лучше! - отвечала она.
Вихрову, наконец, все еще слабому после болезни, от озерной сырости
сделалось немного и холодновато.
- Однако не пора ли и домой, - я начинаю чувствовать дрожь, -
проговорил он.
- Хорошо! - отвечала Мари.
Она, кажется, не помнила, где она и что с ней происходит.
- Домой! - крикнул Вихров Симонову.
- Мало что-то нынче рыбы! - произнес тот.
- Мало, - подтвердил и лодочник.
- А сколько камушков в воде, - сказал Женичка, еще раз заглянув в воду,
и вскоре затем все вышли на берег и, прежним порядком усевшись в экипаж,
возвратились домой.
Там их в зале ожидал самовар. Мари поспешила сесть около него. Она была
бледна, как полотно. Вихров сел около нее. Женя принялся болтать и с
жадностью есть с чаем сухари, а потом зазевал.
- Я, мамаша, спать хочу, - попросил он уже сам.
- Хорошо, - отвечала Мари с каким-то трепетом в голосе. - Пойдем, я
велю тебя уложить, - прибавила она и пошла за