провинциальной
простоте она всех писателей и издателей и редакторов уважала безразлично.
- Прежде, когда вот он только что вступал еще в литературу, -
продолжала Мари, указывая глазами на Вихрова, - когда заниматься ею было не
только что не очень выгодно, но даже не совсем безопасно, - тогда
действительно являлись в литературе люди, которые имели истинное к ней
призвание и которым было что сказать; но теперь, когда это дело начинает
становиться почти спекуляцией, за него, конечно, взялось много господ
неблаговидного свойства.
- Но, madame Эйсмонд! - воскликнула Юлия. - Наша литература так еще
молода, что она не могла предъявить таких грязных явлений, как это есть,
может быть, на Западе.
- То-то и есть, что и у нас начинает быть похуже еще западного! -
отвечала Мари: ее, по преимуществу, возмущал пошлый и бездарный тон
тогдашних петербургских газет.
Вихров слушал обеих дам с полуулыбкою, но Живин, напротив, весь был
внимание: ему нравилось и то, что говорила жена, и то, что говорила Эйсмонд;
но дамы, напротив, сильно не понравились друг другу, и Юлия даже по этому
случаю имела маленькую ссору с мужем.
- Что это за госпожа?.. - сказала она, пожимая плечами, когда они сели
в экипаж, чтобы ехать домой.
- Что за госпожа!.. Женщина, как видно, умная! - отвечал Живин.
- Чем?.. Чем?.. - спросила резко Юлия. - Чтобы быть названной умною
женщиной, надобно сказать что-нибудь умное.
- Она неглупо и говорила, - возразил ей опять кротко муж.
- Она мало что говорила неумно, но она подло говорила: для нее становой
пристав и писатель - одно и то же. Эта госпожа, должно быть, страшная
консерваторша; но, впрочем, что же и ожидать от жены какого-нибудь господина
генерала; но главное - Вихров, Вихров тут меня удивляет, что он в ней нашел!
- воскликнула Юлия, забыв от волнения даже сохранить поверенную тайну.
Мари, в свою очередь, тоже не совсем благосклонно отзывалась об
Живиной; сначала она, разумеется, ни слова не говорила, но когда Вихров с
улыбкой спросил ее:
- А как вам понравилась супруга моего приятеля?
Он бы в настоящую минуту ни за что не признался Мари, что это была та
самая девушка, о которой он когда-то писал, потому что Юлия показалась ему
самому на этот раз просто противною.
- Она, должно быть, ужасная провинциалка: у нее какой-то резкий тон,
грубые манеры! - отвечала та.
- И какую чепуху все высокопарную несет! - произнес Вихров.
- Ну, да это-то уж бог с ней: все мы, женщины, обыкновенно мыслями
страдаем; по крайней мере держала бы себя несколько поскромнее.
Покуда шла таким образом жизнь в Воздвиженском, больше всех ею, как и
надобно было ожидать, наслаждался Женичка. Он целые дни путешествовал с
Симоновым по полям и по лугам. В Петербурге для укрепления мускулов его
учили гимнастике, и он вздумал упражняться этой же гимнастикой и в деревне;
нарисовал Симонову столб, на который лазят, лестницу, по которой всходят;
Симонов сейчас же все это и устроил ему, и мало того: сам даже стал лазить с
ним, но ноги у него были старческие, и потому он обрывался и падал. Особенно
Женичку забавляло то, когда Симонов, подражая ему, лез на гладкий столб - и
только заберется до половины, а там не удержится и начнет спускаться вниз.
Женичка покатывался при этом со смеху; одно только маленькому шалуну не
простоте она всех писателей и издателей и редакторов уважала безразлично.
- Прежде, когда вот он только что вступал еще в литературу, -
продолжала Мари, указывая глазами на Вихрова, - когда заниматься ею было не
только что не очень выгодно, но даже не совсем безопасно, - тогда
действительно являлись в литературе люди, которые имели истинное к ней
призвание и которым было что сказать; но теперь, когда это дело начинает
становиться почти спекуляцией, за него, конечно, взялось много господ
неблаговидного свойства.
- Но, madame Эйсмонд! - воскликнула Юлия. - Наша литература так еще
молода, что она не могла предъявить таких грязных явлений, как это есть,
может быть, на Западе.
- То-то и есть, что и у нас начинает быть похуже еще западного! -
отвечала Мари: ее, по преимуществу, возмущал пошлый и бездарный тон
тогдашних петербургских газет.
Вихров слушал обеих дам с полуулыбкою, но Живин, напротив, весь был
внимание: ему нравилось и то, что говорила жена, и то, что говорила Эйсмонд;
но дамы, напротив, сильно не понравились друг другу, и Юлия даже по этому
случаю имела маленькую ссору с мужем.
- Что это за госпожа?.. - сказала она, пожимая плечами, когда они сели
в экипаж, чтобы ехать домой.
- Что за госпожа!.. Женщина, как видно, умная! - отвечал Живин.
- Чем?.. Чем?.. - спросила резко Юлия. - Чтобы быть названной умною
женщиной, надобно сказать что-нибудь умное.
- Она неглупо и говорила, - возразил ей опять кротко муж.
- Она мало что говорила неумно, но она подло говорила: для нее становой
пристав и писатель - одно и то же. Эта госпожа, должно быть, страшная
консерваторша; но, впрочем, что же и ожидать от жены какого-нибудь господина
генерала; но главное - Вихров, Вихров тут меня удивляет, что он в ней нашел!
- воскликнула Юлия, забыв от волнения даже сохранить поверенную тайну.
Мари, в свою очередь, тоже не совсем благосклонно отзывалась об
Живиной; сначала она, разумеется, ни слова не говорила, но когда Вихров с
улыбкой спросил ее:
- А как вам понравилась супруга моего приятеля?
Он бы в настоящую минуту ни за что не признался Мари, что это была та
самая девушка, о которой он когда-то писал, потому что Юлия показалась ему
самому на этот раз просто противною.
- Она, должно быть, ужасная провинциалка: у нее какой-то резкий тон,
грубые манеры! - отвечала та.
- И какую чепуху все высокопарную несет! - произнес Вихров.
- Ну, да это-то уж бог с ней: все мы, женщины, обыкновенно мыслями
страдаем; по крайней мере держала бы себя несколько поскромнее.
Покуда шла таким образом жизнь в Воздвиженском, больше всех ею, как и
надобно было ожидать, наслаждался Женичка. Он целые дни путешествовал с
Симоновым по полям и по лугам. В Петербурге для укрепления мускулов его
учили гимнастике, и он вздумал упражняться этой же гимнастикой и в деревне;
нарисовал Симонову столб, на который лазят, лестницу, по которой всходят;
Симонов сейчас же все это и устроил ему, и мало того: сам даже стал лазить с
ним, но ноги у него были старческие, и потому он обрывался и падал. Особенно
Женичку забавляло то, когда Симонов, подражая ему, лез на гладкий столб - и
только заберется до половины, а там не удержится и начнет спускаться вниз.
Женичка покатывался при этом со смеху; одно только маленькому шалуну не