- и пошли
радостные поздравления с поцелуями и со слезами. Поздравил также и Вихров
молодую, которая на этот раз обнаружила какой-то стыд перед ним: ей,
кажется, по преимуществу, совестно было того, что потом с ней последует.
- Как к вам идет ваш брачный вуаль! - сказал он ей, чтобы что-нибудь
сказать.
- Да! - отвечала она, краснея и потупляя голову.
Вихров вскоре после того хотел было и уехать, но за ним зорко следила
m-lle Прыхина. Каким-то вороном мрачным ходила она по зале и, как только
заметила, что Вихров один, подошла к нему и сказала ему почти строгим
голосом:
- Когда вы поедете домой, то возьмите меня с собой в коляску. Мне
надобно вам многое рассказать.
- Что такое? - спросил Вихров, начинавший уже несколько и пугаться ее
слов.
- Там скажу ужо! - прибавила Катишь еще более мрачным голосом.
Вихров сейчас же после того собрался, и когда раскланялся с молодыми и
вышел в переднюю, то m-lle Катишь, в бурнусе и шляпке, дожидалась уже его
там. Без всякого предложения, она села первая в его коляску и, когда они
отъехали, начала несколько насмешливым голосом:
- Вы теперь едете со свадьбы от одной вашей жертвы, - не почувствуете
ли, может быть, жалости к другой вашей жертве?
- К какой моей другой жертве? - спросил ее Вихров.
- К Фатеевой.
Вихров посмотрел на нее.
- Вы, кажется, сами об ней переменили мнение? - спросил он ее.
- Бог с ней, какое бы об ней ни было мое мнение, но она умирает теперь.
- Умирает? - спросил Вихров.
- В страшнейшей чахотке; вчерашний день, как я увидала вас, мне сейчас
же пришла в голову мысль, что не подействует ли благодетельно на нее, если
она увидит вас, - и сегодня я была у ней. Она в восторге от этого свидания,
и вы непременно должны ехать к ней.
Вихрова точно кинжалом ударило в сердце это известие.
- Послушайте, я сам теперь измучен и истерзан нравственно и физически;
мне очень тяжело будет это сделать.
- Вы должны ехать к ней - это ваш долг, - повторила Катишь каким-то
даже гробовым голосом, - через неделю, много - через две, она умрет.
Совесть Вихрову говорила, что, в самом деле, он должен был это сделать.
- Но для чего она, по преимуществу, желает видеть меня? - спросил он.
- Да чтобы полюбоваться вот на милые черты, - отвечала Катишь и с
каким-то озлоблением развела руками.
- Но ведь для нее не я один представляю милые черты!
- Тсс, тише! Не смейте этого говорить про умирающую! - перебила его
басом Катишь. - То-то и несчастье наше, что ваши-то черты милей, видно, всех
были и незаменимы уж ничьими.
Понятно, что добрая Катишь все уже простила Фатеевой и по-прежнему ее
любила.
- Где же она живет? - спросил Вихров.
- Я вам покажу; завтра в одиннадцать часов заезжайте ко мне - и
поедемте вместе. Теперь еще о Кергеле: написали вы об нем губернатору или
нет?
- Нет еще.
- Сегодня же извольте, сейчас написать, - приказывала Катишь, - и кроме
того: отсюда сестер милосердия вызывают в Севастополь, - попросите
губернатора, чтобы он определил меня туда; я желаю идти.
- С какой же целью?
- С такой же, что не желаю, во-первых, обременять старика-отца, у
которого и службы теперь нет.
Катишь и никогда почти не обременяла его и жила всегда или своими
трудами, или подарками от своих подруг.
- Наконец это и
радостные поздравления с поцелуями и со слезами. Поздравил также и Вихров
молодую, которая на этот раз обнаружила какой-то стыд перед ним: ей,
кажется, по преимуществу, совестно было того, что потом с ней последует.
- Как к вам идет ваш брачный вуаль! - сказал он ей, чтобы что-нибудь
сказать.
- Да! - отвечала она, краснея и потупляя голову.
Вихров вскоре после того хотел было и уехать, но за ним зорко следила
m-lle Прыхина. Каким-то вороном мрачным ходила она по зале и, как только
заметила, что Вихров один, подошла к нему и сказала ему почти строгим
голосом:
- Когда вы поедете домой, то возьмите меня с собой в коляску. Мне
надобно вам многое рассказать.
- Что такое? - спросил Вихров, начинавший уже несколько и пугаться ее
слов.
- Там скажу ужо! - прибавила Катишь еще более мрачным голосом.
Вихров сейчас же после того собрался, и когда раскланялся с молодыми и
вышел в переднюю, то m-lle Катишь, в бурнусе и шляпке, дожидалась уже его
там. Без всякого предложения, она села первая в его коляску и, когда они
отъехали, начала несколько насмешливым голосом:
- Вы теперь едете со свадьбы от одной вашей жертвы, - не почувствуете
ли, может быть, жалости к другой вашей жертве?
- К какой моей другой жертве? - спросил ее Вихров.
- К Фатеевой.
Вихров посмотрел на нее.
- Вы, кажется, сами об ней переменили мнение? - спросил он ее.
- Бог с ней, какое бы об ней ни было мое мнение, но она умирает теперь.
- Умирает? - спросил Вихров.
- В страшнейшей чахотке; вчерашний день, как я увидала вас, мне сейчас
же пришла в голову мысль, что не подействует ли благодетельно на нее, если
она увидит вас, - и сегодня я была у ней. Она в восторге от этого свидания,
и вы непременно должны ехать к ней.
Вихрова точно кинжалом ударило в сердце это известие.
- Послушайте, я сам теперь измучен и истерзан нравственно и физически;
мне очень тяжело будет это сделать.
- Вы должны ехать к ней - это ваш долг, - повторила Катишь каким-то
даже гробовым голосом, - через неделю, много - через две, она умрет.
Совесть Вихрову говорила, что, в самом деле, он должен был это сделать.
- Но для чего она, по преимуществу, желает видеть меня? - спросил он.
- Да чтобы полюбоваться вот на милые черты, - отвечала Катишь и с
каким-то озлоблением развела руками.
- Но ведь для нее не я один представляю милые черты!
- Тсс, тише! Не смейте этого говорить про умирающую! - перебила его
басом Катишь. - То-то и несчастье наше, что ваши-то черты милей, видно, всех
были и незаменимы уж ничьими.
Понятно, что добрая Катишь все уже простила Фатеевой и по-прежнему ее
любила.
- Где же она живет? - спросил Вихров.
- Я вам покажу; завтра в одиннадцать часов заезжайте ко мне - и
поедемте вместе. Теперь еще о Кергеле: написали вы об нем губернатору или
нет?
- Нет еще.
- Сегодня же извольте, сейчас написать, - приказывала Катишь, - и кроме
того: отсюда сестер милосердия вызывают в Севастополь, - попросите
губернатора, чтобы он определил меня туда; я желаю идти.
- С какой же целью?
- С такой же, что не желаю, во-первых, обременять старика-отца, у
которого и службы теперь нет.
Катишь и никогда почти не обременяла его и жила всегда или своими
трудами, или подарками от своих подруг.
- Наконец это и