о, однако, уже теперь у вас это чувство положительно выразилось?
- Теперь - положительно.
- Что же открыло его? - продолжала расспрашивать Юлия. У ней достало
уже силы совладеть со своими рыданиями, и она их спрятала далеко-далеко в
глубину души.
- Открыло - мысль и надежда на взаимность.
- Вам, значит, ответили?
- Ответили.
- А как же муж? Он жив еще?
- Жив.
- Каким же образом? Он должен возбуждать в вас ревность.
Вихров пожал плечами.
- У меня любовь к ней духовная, а душой и сердцем никто и никогда не
может завладеть.
- Завидую вашей кузине, - проговорила Юлия, помолчав немного, и едва
заметно при этом вздохнула.
- В чем же? - спросил Вихров, как бы не поняв ее слов.
- В том, что она внушила такое постоянное чувство: двенадцать лет ее
безнадежно любили и не могли от этого чувства полюбить других женщин.
- Не мог-с! - отвечал Вихров. Он очень хорошо видел, что Юлия была
оскорблена и огорчена.
Разговор далее между ними не продолжался. Вихрову стало как-то стыдно
против Юлии, а она, видимо, собиралась со своими чувствами и мыслями. Он
отошел от нее, чтобы дать ей успокоиться.
Юлия по крайней мере с полчаса просидела на своем месте, не шевелясь и
ни с кем не говоря ни слова; она была, как я уже и прежде заметил, девушка
самолюбивая и с твердым характером. Пока она думала и надеялась, что Вихров
ответит ей на ее чувство, - она любила его до страсти, сентиментальничала,
способна была, пожалуй, наделать глупостей и неосторожных шагов; но как
только услыхала, что он любит другую, то сейчас же поспешила выкинуть из
головы все мечтания, все надежды, - и у нее уже остались только маленькая
боль и тоска в сердце, как будто бы там что-то такое грызло и вертело.
Окончательно овладев собой и увидев, что m-me Пиколова сидела одна
(начальник губернии в это время разговаривал с Виссарионом Захаревским),
Юлия сейчас же подошла и села около нее. Вихрову, между тем, ужасно хотелось
уйти домой, но он, собственно, пришел спросить о своем деле прокурора, а
тот, как нарочно, продолжал все заниматься с фокусником. Вихров стал
дожидаться его и в это время невольно прислушался к разговору, который
происходил между губернатором и Виссарионом. Они говорили о почтовом доме,
который хозяйственным образом строил Захаревский.
- Почтмейстер мне прямо пишет, что дом никуда не годится, - говорил
губернатор, больше шутя, чем серьезно.
- Для меня решительно все равно, хоть бы он провалился, - отвечал
Виссарион, - архитектор их принял - и кончено!
- Но он говорит, что штукатурка потом уж на потолках обвалилась.
- Штукатурка должна была бы или сейчас обвалиться, или уж она
обыкновенно никогда не обваливается.
- Но она, однако, действительно обвалилась, - возражал слабо начальник
губернии.
- Очень-с может быть! Очень это возможно! - отвечал бойко Захаревский.
- Они, может быть, буки бучили и белье парили в комнатах, - это какую хотите
штукатурку отпарит.
- Потом, что пол очень провесился, боятся ходить, - как бы больше
сообщал Захаревскому начальник губернии.
- И то совершенно возможно! - ответил тот с прежнею развязностью. - Нет
на свете балки, которая бы при двенадцати аршинах длины не провисла бы,
только ходить от этого бояться нечего. В Петербурге в домах все полы
качаются,
- Теперь - положительно.
- Что же открыло его? - продолжала расспрашивать Юлия. У ней достало
уже силы совладеть со своими рыданиями, и она их спрятала далеко-далеко в
глубину души.
- Открыло - мысль и надежда на взаимность.
- Вам, значит, ответили?
- Ответили.
- А как же муж? Он жив еще?
- Жив.
- Каким же образом? Он должен возбуждать в вас ревность.
Вихров пожал плечами.
- У меня любовь к ней духовная, а душой и сердцем никто и никогда не
может завладеть.
- Завидую вашей кузине, - проговорила Юлия, помолчав немного, и едва
заметно при этом вздохнула.
- В чем же? - спросил Вихров, как бы не поняв ее слов.
- В том, что она внушила такое постоянное чувство: двенадцать лет ее
безнадежно любили и не могли от этого чувства полюбить других женщин.
- Не мог-с! - отвечал Вихров. Он очень хорошо видел, что Юлия была
оскорблена и огорчена.
Разговор далее между ними не продолжался. Вихрову стало как-то стыдно
против Юлии, а она, видимо, собиралась со своими чувствами и мыслями. Он
отошел от нее, чтобы дать ей успокоиться.
Юлия по крайней мере с полчаса просидела на своем месте, не шевелясь и
ни с кем не говоря ни слова; она была, как я уже и прежде заметил, девушка
самолюбивая и с твердым характером. Пока она думала и надеялась, что Вихров
ответит ей на ее чувство, - она любила его до страсти, сентиментальничала,
способна была, пожалуй, наделать глупостей и неосторожных шагов; но как
только услыхала, что он любит другую, то сейчас же поспешила выкинуть из
головы все мечтания, все надежды, - и у нее уже остались только маленькая
боль и тоска в сердце, как будто бы там что-то такое грызло и вертело.
Окончательно овладев собой и увидев, что m-me Пиколова сидела одна
(начальник губернии в это время разговаривал с Виссарионом Захаревским),
Юлия сейчас же подошла и села около нее. Вихрову, между тем, ужасно хотелось
уйти домой, но он, собственно, пришел спросить о своем деле прокурора, а
тот, как нарочно, продолжал все заниматься с фокусником. Вихров стал
дожидаться его и в это время невольно прислушался к разговору, который
происходил между губернатором и Виссарионом. Они говорили о почтовом доме,
который хозяйственным образом строил Захаревский.
- Почтмейстер мне прямо пишет, что дом никуда не годится, - говорил
губернатор, больше шутя, чем серьезно.
- Для меня решительно все равно, хоть бы он провалился, - отвечал
Виссарион, - архитектор их принял - и кончено!
- Но он говорит, что штукатурка потом уж на потолках обвалилась.
- Штукатурка должна была бы или сейчас обвалиться, или уж она
обыкновенно никогда не обваливается.
- Но она, однако, действительно обвалилась, - возражал слабо начальник
губернии.
- Очень-с может быть! Очень это возможно! - отвечал бойко Захаревский.
- Они, может быть, буки бучили и белье парили в комнатах, - это какую хотите
штукатурку отпарит.
- Потом, что пол очень провесился, боятся ходить, - как бы больше
сообщал Захаревскому начальник губернии.
- И то совершенно возможно! - ответил тот с прежнею развязностью. - Нет
на свете балки, которая бы при двенадцати аршинах длины не провисла бы,
только ходить от этого бояться нечего. В Петербурге в домах все полы
качаются,