стью не могу исполнять этих
поручений: это воспрещает мне моя совесть.
Губернатор усмехнулся.
- Вы напишите мне все это на бумаге; что мне слушать ваши словесные
заявления!
- В донесении моем это отчасти сказано, - отвечал Вихров, - потому что
по последнему моему поручению я убедился, что всеми этими действиями мы,
чиновники, окончательно становимся ненавистными народу; когда мы приехали в
селение, ближайшее к месту укрывательства бегунов, там вылили весь квас,
молоко, перебили все яйца, чтобы только не дать нам съесть чего-нибудь из
этого, - такого унизительного положения и такой ненависти от моего народа я
не желаю нести!
- И это напишите, - сказал ему даже как-то кротко губернатор.
- И это написано-с, - отвечал Вихров. - В отпуск, значит, я никак не
могу надеяться быть отпущен вами?
- Никак! - отвечал губернатор.
Вихров поклонился ему и вышел.
Губернатор, оставшись один, принялся читать последний его рапорт.
Улыбка не сходила с его губ в продолжение всего этого чтения.
- Дурак! - произнес он, прочитав все до конца, и затем, свернув бумагу
и положив ее себе в карман, велел подавать фаэтон и, развевая потом своим
белым султаном, поехал по городу к m-me Пиколовой.
Он каждое утро обыкновенно после двенадцати часов бывал у нее, и муж ее
в это время - куда хочет, но должен был убираться.
Первое намерение героя моего, по выходе от губернатора, было - без
разрешения потихоньку уехать в Петербург, что он, вероятно, исполнил бы, но
на крыльце своей квартиры он встретил прокурора, который приехал к брату
обедать.
- Откуда это вы? - спросил тот.
Вихров рассказал ему - откуда и, объяснив свою надобность ехать в
Петербург, признался, что он хочет самовольно уехать, так как губернатор
никак не разрешает ему отпуска.
Прокурор отрицательно покачал головой.
- Ну, я не советовал бы вам этого делать, - проговорил он, - вы не
знаете еще, видно, этого господина: он вас, без всякой церемонии, велит
остановить и посадит вас в тюрьму, - и будет в этом случае совершенно прав.
- Но что же делать, что же делать? - говорил Вихров почти со слезами на
глазах.
Захаревский пожал плечами.
- По-моему, самое благоразумное, - сказал он, - вам написать от себя
министру письмо, изложить в нем свою крайнюю надобность быть в Петербурге и
объяснить, что начальник губернии не берет на себя разрешить вам это и
отказывается ходатайствовать об этом, а потому вы лично решаетесь обратиться
к его высокопревосходительству; но кроме этого - напишите и знакомым вашим,
кто у вас там есть, чтобы они похлопотали.
Все это складно уложил в голове и Вихров.
"Напишу к министру и Мари, к Плавину, Абрееву, авось что-нибудь и
выйдет", - подумал он и сообщил этот план прокурору.
Тот одобрил его.
- Но вы, однакоже, все-таки потом опять вернетесь сюда из Петербурга? -
спросил его Захаревский.
- Никогда, если только меня оставят и не выгонят из Петербурга! -
воскликнул Вихров и затем поспешил раскланяться с прокурором, пришел домой и
сейчас же принялся писать предположенные письма.
В изобретении разных льстивых и просительных фраз он почти дошел до
творчества: Сиятельнейший граф! - писал он к министру и далее потом упомянул
как-то о нежном сердце того. В письме к Плавину он беспрестанно повторял об
его благородстве, а Абрееву объяснил
поручений: это воспрещает мне моя совесть.
Губернатор усмехнулся.
- Вы напишите мне все это на бумаге; что мне слушать ваши словесные
заявления!
- В донесении моем это отчасти сказано, - отвечал Вихров, - потому что
по последнему моему поручению я убедился, что всеми этими действиями мы,
чиновники, окончательно становимся ненавистными народу; когда мы приехали в
селение, ближайшее к месту укрывательства бегунов, там вылили весь квас,
молоко, перебили все яйца, чтобы только не дать нам съесть чего-нибудь из
этого, - такого унизительного положения и такой ненависти от моего народа я
не желаю нести!
- И это напишите, - сказал ему даже как-то кротко губернатор.
- И это написано-с, - отвечал Вихров. - В отпуск, значит, я никак не
могу надеяться быть отпущен вами?
- Никак! - отвечал губернатор.
Вихров поклонился ему и вышел.
Губернатор, оставшись один, принялся читать последний его рапорт.
Улыбка не сходила с его губ в продолжение всего этого чтения.
- Дурак! - произнес он, прочитав все до конца, и затем, свернув бумагу
и положив ее себе в карман, велел подавать фаэтон и, развевая потом своим
белым султаном, поехал по городу к m-me Пиколовой.
Он каждое утро обыкновенно после двенадцати часов бывал у нее, и муж ее
в это время - куда хочет, но должен был убираться.
Первое намерение героя моего, по выходе от губернатора, было - без
разрешения потихоньку уехать в Петербург, что он, вероятно, исполнил бы, но
на крыльце своей квартиры он встретил прокурора, который приехал к брату
обедать.
- Откуда это вы? - спросил тот.
Вихров рассказал ему - откуда и, объяснив свою надобность ехать в
Петербург, признался, что он хочет самовольно уехать, так как губернатор
никак не разрешает ему отпуска.
Прокурор отрицательно покачал головой.
- Ну, я не советовал бы вам этого делать, - проговорил он, - вы не
знаете еще, видно, этого господина: он вас, без всякой церемонии, велит
остановить и посадит вас в тюрьму, - и будет в этом случае совершенно прав.
- Но что же делать, что же делать? - говорил Вихров почти со слезами на
глазах.
Захаревский пожал плечами.
- По-моему, самое благоразумное, - сказал он, - вам написать от себя
министру письмо, изложить в нем свою крайнюю надобность быть в Петербурге и
объяснить, что начальник губернии не берет на себя разрешить вам это и
отказывается ходатайствовать об этом, а потому вы лично решаетесь обратиться
к его высокопревосходительству; но кроме этого - напишите и знакомым вашим,
кто у вас там есть, чтобы они похлопотали.
Все это складно уложил в голове и Вихров.
"Напишу к министру и Мари, к Плавину, Абрееву, авось что-нибудь и
выйдет", - подумал он и сообщил этот план прокурору.
Тот одобрил его.
- Но вы, однакоже, все-таки потом опять вернетесь сюда из Петербурга? -
спросил его Захаревский.
- Никогда, если только меня оставят и не выгонят из Петербурга! -
воскликнул Вихров и затем поспешил раскланяться с прокурором, пришел домой и
сейчас же принялся писать предположенные письма.
В изобретении разных льстивых и просительных фраз он почти дошел до
творчества: Сиятельнейший граф! - писал он к министру и далее потом упомянул
как-то о нежном сердце того. В письме к Плавину он беспрестанно повторял об
его благородстве, а Абрееву объяснил