ович, подавая его
Вихрову.
Тот попробовал. В костыле, по крайней мере, пуда два было.
- Он железный у вас? - спросил Вихров.
- Да, не деревянный! - отвечал Петр Петрович. - Меня в Москве, по
случаю его, к обер-полицеймейстеру призывали. "Нельзя, говорит, носить такой
палки, вы убить ею можете!" - "Да я, говорю, и кулаком убить могу; что же,
мне и кулаков своих не носить с собой?"
Говоря это, он шел, ковыляя, в гостиную и зало, где хор стоял уже в
полном параде. Он состоял из мужчин и женщин; последние были подстрижены,
как мужчины, и одеты в мужские черные чепаны.
- Марья-то какая смешная! - сказал племянник, показывая Петру Петровичу
на одну из переодетых девушек.
- Что, понравилась, видно? - спросил тот его.
- Да-с, - отвечал племянник, как-то глупо осклабляясь.
- Из Бортнянского{322}, - сказал Петр Петрович хору.
Тот запел. Он был довольно согласный и с недурными голосами.
Вихров из всего их пения только и слышал: Да вознесуся! - пели басы. Да
вознесуся! - повторяли за ними дисканты. Да вознесуся! - тянул тенор.
Петр Петрович от всего этого был в неописанном восторге; склонив
немного голову и распустив почти горизонтально руки, он то одной из них
поматывал басам, то другою - дискантам, то обе опускал, когда хору надо бы
было взять вместе посильнее; в то же время он и сам подтягивал самой низовой
октавой.
- Может быть, вам чего-нибудь повеселее желается? - отнесся он к
Вихрову. - Песенок?
- И песенок хорошо, - отвечал тот.
- Ну, любимую мою! - обратился Петр Петрович к хору, который сейчас же
из круга вытянулся в шеренгу и запел:
Я вечор, млада, во пиру была!
Петру Петровичу, по-видимому, особенно нравилось то место, где пелось:
Я не мед пила и не водочку,
Я пила, млада, все наливочку;
Я не рюмочкой, не стаканчиком,
Я пила, млада, из полна ведра!
"Из полна ведра!" - басил он и сам при этом случае. Хор затем
продолжал:
Я домой-то шла, пошатнулася,
За вереюшку ухватилася!
"Ухватилася!" - басил Петр Петрович и, несмотря на больные ноги,
все-таки немножко пошевеливал ими: родник веселости, видно, еще сильно бился
в нем, не иссяк от лет и недугов.
- Ну, Миша, пляши! - крикнул он племяннику.
- Я, дяденька, не умею, - отвечал тот, краснея, но, впрочем, вставая.
- Врешь, пляши, не то в арапленник велю принять! Марья, выходи,
становись против него!
На этот зов сейчас же вышла из хора та девушка, на которую указывал
племянник.
- Говорят тебе - пляши! - подтвердил ему еще раз дядя.
Бедный член суда, делать нечего, начал выкидывать свои развинченные
ноги, а Марья, стоя перед ним, твердо била трепака; хор продолжал петь (у
них уж бубны и тарелки появились при этом):
Я не мед пила и не водочку...
Вихров смотрел и слушал все это с наклоненной головой.
За последовавшим вскоре после того ужином Петр Петрович явился
любителем и мастером угостить: дымящийся биток в самом деле оказался
превосходным, бутылок на столе поставлено было несть числа; Петр Петрович
сейчас же своих гостей начал учить - как надо резать сыр, и потом приготовил
гастрономическим образом салат. Когда племянник не стал было пить вина, он
прикрикнул на него даже: "Пей,
Вихрову.
Тот попробовал. В костыле, по крайней мере, пуда два было.
- Он железный у вас? - спросил Вихров.
- Да, не деревянный! - отвечал Петр Петрович. - Меня в Москве, по
случаю его, к обер-полицеймейстеру призывали. "Нельзя, говорит, носить такой
палки, вы убить ею можете!" - "Да я, говорю, и кулаком убить могу; что же,
мне и кулаков своих не носить с собой?"
Говоря это, он шел, ковыляя, в гостиную и зало, где хор стоял уже в
полном параде. Он состоял из мужчин и женщин; последние были подстрижены,
как мужчины, и одеты в мужские черные чепаны.
- Марья-то какая смешная! - сказал племянник, показывая Петру Петровичу
на одну из переодетых девушек.
- Что, понравилась, видно? - спросил тот его.
- Да-с, - отвечал племянник, как-то глупо осклабляясь.
- Из Бортнянского{322}, - сказал Петр Петрович хору.
Тот запел. Он был довольно согласный и с недурными голосами.
Вихров из всего их пения только и слышал: Да вознесуся! - пели басы. Да
вознесуся! - повторяли за ними дисканты. Да вознесуся! - тянул тенор.
Петр Петрович от всего этого был в неописанном восторге; склонив
немного голову и распустив почти горизонтально руки, он то одной из них
поматывал басам, то другою - дискантам, то обе опускал, когда хору надо бы
было взять вместе посильнее; в то же время он и сам подтягивал самой низовой
октавой.
- Может быть, вам чего-нибудь повеселее желается? - отнесся он к
Вихрову. - Песенок?
- И песенок хорошо, - отвечал тот.
- Ну, любимую мою! - обратился Петр Петрович к хору, который сейчас же
из круга вытянулся в шеренгу и запел:
Я вечор, млада, во пиру была!
Петру Петровичу, по-видимому, особенно нравилось то место, где пелось:
Я не мед пила и не водочку,
Я пила, млада, все наливочку;
Я не рюмочкой, не стаканчиком,
Я пила, млада, из полна ведра!
"Из полна ведра!" - басил он и сам при этом случае. Хор затем
продолжал:
Я домой-то шла, пошатнулася,
За вереюшку ухватилася!
"Ухватилася!" - басил Петр Петрович и, несмотря на больные ноги,
все-таки немножко пошевеливал ими: родник веселости, видно, еще сильно бился
в нем, не иссяк от лет и недугов.
- Ну, Миша, пляши! - крикнул он племяннику.
- Я, дяденька, не умею, - отвечал тот, краснея, но, впрочем, вставая.
- Врешь, пляши, не то в арапленник велю принять! Марья, выходи,
становись против него!
На этот зов сейчас же вышла из хора та девушка, на которую указывал
племянник.
- Говорят тебе - пляши! - подтвердил ему еще раз дядя.
Бедный член суда, делать нечего, начал выкидывать свои развинченные
ноги, а Марья, стоя перед ним, твердо била трепака; хор продолжал петь (у
них уж бубны и тарелки появились при этом):
Я не мед пила и не водочку...
Вихров смотрел и слушал все это с наклоненной головой.
За последовавшим вскоре после того ужином Петр Петрович явился
любителем и мастером угостить: дымящийся биток в самом деле оказался
превосходным, бутылок на столе поставлено было несть числа; Петр Петрович
сейчас же своих гостей начал учить - как надо резать сыр, и потом приготовил
гастрономическим образом салат. Когда племянник не стал было пить вина, он
прикрикнул на него даже: "Пей,