пять холмы, поля...
Вихров принялся толковать с мужиками.
- В самой деле жена у вашего опекуна родит? - спросил он, предполагая,
что Клыков и это солгал ему.
- Выкинула, сказывали, - отвечал шедший рядом с его телегой мужик,
должно быть, староста.
- За неволю выкинула; бают, бил, бил ее, приехавши из города-то, -
подхватил другой мужик из толпы.
- Как, бил? За что? - воскликнул Вихров.
- А ни за што, ни про што, - отвечал опять староста, - нехорошо, очень
несогласно живут!
- А она-то что же, дурная тоже женщина?
- Нет, она-то ничего, не богатая только, вот за это и срывает на ней
свой гнев. Бумагу-то, говорят, как по этому делу получил, злой-презлой стал
и все привязывался к ней: "Все, говорит, я на семейство проживаюсь!"
Понятно, что Клыков был один из отъявленнейших негодяев, и Вихров дал
себе слово так повести его дело, чтобы подвергнуть его не только денежному
взысканию, но даже уголовной ответственности.
- Скажите, пожалуйста, как же он вами управлял и в какой мере вас
обижал?.. - спрашивал он мужиков.
За всех за них стал отвечать староста: народ в этих местах был
хлебопашествующий, а потому - очень простой.
- Вот видишь, батюшка ты мой, - объяснил староста, - слух был такой
попервоначалу... Чиновники тоже кой-какие маленькие нам сказывали, что мы
вольные будем, что молодой барин наш имение маменьки своей не взял,
побрезговал им. Однако же вот слышим-прослышим, что молодой барин в опекуны
к нам прислан; так он и правил нами и до сей поры.
- И вы на него, как на помещика своего, работали?
- Все едино! - отвечал мужик. - Что ни есть, кормилиц к детям, и тех
все из нашей вотчины брал без всякой платы; нашьет им тоже сначала ситцевых
сарафанов, а как откормят, так и отберет назад.
Все это, как самый придирчивый подьячий, Вихров запоминал и хотел
ввести в дело.
- То нам, ваше высокородие, теперь оченно сумнительно, - продолжал
староста, - что аки бы от нашей вотчины прошение есть, чтобы господину
опекуну еще под наше имение денег выдали, и что мы беремся их платить, но мы
николи такого прошения не подавали.
Вихров и это все записал и, приехав в одну из деревень, отбирал от
мужиков показания - день, два, три, опросил даже мужиков соседних деревень в
подтверждение того что ни пожаров, ни неурожаев особенных за последнее время
не было. Он вытребовал также и самое дело из опеки по этому имению;
оказалось, что такое прошение от мужиков действительно было там;
поименованные в нем мужики наотрез объявили, что они такого прошения не
подавали и подписавшегося за них какого-то Емельяна Крестова совсем не
знают, да его, вероятно, совсем и на свете не существует. Вихров потирал
только руки от удовольствия: это явно уж отзывалось уголовщиной. Мужики
потом рассказали ему, что опекун в ту же ночь, как Вихров уехал от него,
созывал их всех к себе, приказывал им, чтобы они ничего против него не
показывали, требовал от них оброки, и когда они сказали ему, что до решения
дела они оброка ему не дадут, он грозился их пересечь и велел было уж своим
людям дворовым розги принести, но они не дались ему и ушли.
- И хорошо сделали! - одобрил их Вихров.
Вслед за тем мужики ему объявили, что опекун уехал в губернский город
жаловаться на них и на чиновника.
- Ничего, пусть себе жалует
Вихров принялся толковать с мужиками.
- В самой деле жена у вашего опекуна родит? - спросил он, предполагая,
что Клыков и это солгал ему.
- Выкинула, сказывали, - отвечал шедший рядом с его телегой мужик,
должно быть, староста.
- За неволю выкинула; бают, бил, бил ее, приехавши из города-то, -
подхватил другой мужик из толпы.
- Как, бил? За что? - воскликнул Вихров.
- А ни за што, ни про што, - отвечал опять староста, - нехорошо, очень
несогласно живут!
- А она-то что же, дурная тоже женщина?
- Нет, она-то ничего, не богатая только, вот за это и срывает на ней
свой гнев. Бумагу-то, говорят, как по этому делу получил, злой-презлой стал
и все привязывался к ней: "Все, говорит, я на семейство проживаюсь!"
Понятно, что Клыков был один из отъявленнейших негодяев, и Вихров дал
себе слово так повести его дело, чтобы подвергнуть его не только денежному
взысканию, но даже уголовной ответственности.
- Скажите, пожалуйста, как же он вами управлял и в какой мере вас
обижал?.. - спрашивал он мужиков.
За всех за них стал отвечать староста: народ в этих местах был
хлебопашествующий, а потому - очень простой.
- Вот видишь, батюшка ты мой, - объяснил староста, - слух был такой
попервоначалу... Чиновники тоже кой-какие маленькие нам сказывали, что мы
вольные будем, что молодой барин наш имение маменьки своей не взял,
побрезговал им. Однако же вот слышим-прослышим, что молодой барин в опекуны
к нам прислан; так он и правил нами и до сей поры.
- И вы на него, как на помещика своего, работали?
- Все едино! - отвечал мужик. - Что ни есть, кормилиц к детям, и тех
все из нашей вотчины брал без всякой платы; нашьет им тоже сначала ситцевых
сарафанов, а как откормят, так и отберет назад.
Все это, как самый придирчивый подьячий, Вихров запоминал и хотел
ввести в дело.
- То нам, ваше высокородие, теперь оченно сумнительно, - продолжал
староста, - что аки бы от нашей вотчины прошение есть, чтобы господину
опекуну еще под наше имение денег выдали, и что мы беремся их платить, но мы
николи такого прошения не подавали.
Вихров и это все записал и, приехав в одну из деревень, отбирал от
мужиков показания - день, два, три, опросил даже мужиков соседних деревень в
подтверждение того что ни пожаров, ни неурожаев особенных за последнее время
не было. Он вытребовал также и самое дело из опеки по этому имению;
оказалось, что такое прошение от мужиков действительно было там;
поименованные в нем мужики наотрез объявили, что они такого прошения не
подавали и подписавшегося за них какого-то Емельяна Крестова совсем не
знают, да его, вероятно, совсем и на свете не существует. Вихров потирал
только руки от удовольствия: это явно уж отзывалось уголовщиной. Мужики
потом рассказали ему, что опекун в ту же ночь, как Вихров уехал от него,
созывал их всех к себе, приказывал им, чтобы они ничего против него не
показывали, требовал от них оброки, и когда они сказали ему, что до решения
дела они оброка ему не дадут, он грозился их пересечь и велел было уж своим
людям дворовым розги принести, но они не дались ему и ушли.
- И хорошо сделали! - одобрил их Вихров.
Вслед за тем мужики ему объявили, что опекун уехал в губернский город
жаловаться на них и на чиновника.
- Ничего, пусть себе жалует