одие, прикажете? - спросил
он.
- В губернский город, в консисторию их надобно отправить, - отвечал
Вихров.
- Что там с ними будут делать, осмелюсь спросить, ваше высокородие? -
продолжал голова.
- А рассмотрят: нет ли в них чего противного вере, и возвратят их вам.
- Нет, ваше высокородие, - возразил голова, - сколько вот мы наслышаны,
моленных сломано много, а мало что-то икон возвращают. Разве кто денег даст,
так консисторские чиновники потихоньку отдают иконы по две, по три.
- Ну, да которые вам нужны были, вы тоже побрали их себе, - заметил
Вихров.
- Да это, благодарим милость вашу, было немножко, - отвечал с улыбкою
голова. - То, ваше высокородие, горестно, что иконы все больше родительского
благословения, - и их там тоже, как мы наслышаны, не очень хранят, в сарай
там али в подвал даже свалят гуртом: сырость, прель, гадина там разная, -
кровью даже сердце обливается, как и подумаешь о том.
- Я вам выхлопочу очень скоро, чтобы их рассмотрели, но как же, однако,
ты их доставишь?
- Да уж буду милости просить, что не позволите ли мне взять это на
себя: в лодке их до самого губернского города сплавлю, где тут их на телеге
трясти - все на воде-то побережнее.
- Что же - в барках, что ли?
- Да-с, у меня этакая лодка большая есть, парусная, я и свезу в ней, а
вам расписку дам на себя, что взялся справить это дело.
- Только ведь это надо сейчас же!
- Да мы сейчас же, судно у меня готово, совсем снаряжено, - проговорил
голова, очень довольный, что ему позволили самому до города довезти святыню.
Через несколько времени в селе снова раздался вой и стон. Это
оплакивали уносимые иконы. Сам голова, с чисто-начисто вымытыми руками и в
совершенно чистой рубашке и портах, укладывал их в новые рогожные кули и к
некоторым иконам, больше, вероятно, чтимым, прежде чем уложить их,
прикладывался, за ним также прикладывались и некоторые другие мужики. Когда
таким образом было сделано до тридцати тюков, их стали носить в лодку и
укладывать на дно; переносили их на пелене, пришитой к двум шестам, на
которых обыкновенно раскольники носят гробы своих покойников. Носившие
мужики обнаруживали то же благоговение, как и голова, который побежал домой,
чтобы перекусить чего-нибудь и собраться совсем в дорогу. Наконец лодка была
совсем нагружена и плотно закрыта рогожками сверху, парус на ней подняли,
четверо гребцов сели в подмогу ему грести, а голова, в черном суконном,
щеголеватом полушубке и в поярковой шапке, стал у руля.
Почти все жители высыпали на улицу; некоторые старухи продолжали
тихонько плакать, даже мальчишке стояли как-то присмирев и совершенно не
шаля; разломанная моленная чернела своим раскиданным материалом. Лодка долго
еще виднелась в перспективе реки...
Вихров пришел домой и дописал письмо к Мари.
"Все кончено, я, как разрушитель храмов, Александр Македонский, сижу на
развалинах. Смирный народ мой поершился было немного, хотели, кажется, меня
убить, - и я, кажется, хотел кого-то убить. Завтра еду обратно в губернию.
На душе у меня очень скверно".
XI
ЮЛИЯ И ГРУНЯ
Дома Вихрова ужасно ожидали. Груня вскрикнула даже, когда увидела, что
он на почтовой тройке в телеге подъехал к крыльцу, - и, выбежав ему
навстречу, своими слабыми ручонками стар
он.
- В губернский город, в консисторию их надобно отправить, - отвечал
Вихров.
- Что там с ними будут делать, осмелюсь спросить, ваше высокородие? -
продолжал голова.
- А рассмотрят: нет ли в них чего противного вере, и возвратят их вам.
- Нет, ваше высокородие, - возразил голова, - сколько вот мы наслышаны,
моленных сломано много, а мало что-то икон возвращают. Разве кто денег даст,
так консисторские чиновники потихоньку отдают иконы по две, по три.
- Ну, да которые вам нужны были, вы тоже побрали их себе, - заметил
Вихров.
- Да это, благодарим милость вашу, было немножко, - отвечал с улыбкою
голова. - То, ваше высокородие, горестно, что иконы все больше родительского
благословения, - и их там тоже, как мы наслышаны, не очень хранят, в сарай
там али в подвал даже свалят гуртом: сырость, прель, гадина там разная, -
кровью даже сердце обливается, как и подумаешь о том.
- Я вам выхлопочу очень скоро, чтобы их рассмотрели, но как же, однако,
ты их доставишь?
- Да уж буду милости просить, что не позволите ли мне взять это на
себя: в лодке их до самого губернского города сплавлю, где тут их на телеге
трясти - все на воде-то побережнее.
- Что же - в барках, что ли?
- Да-с, у меня этакая лодка большая есть, парусная, я и свезу в ней, а
вам расписку дам на себя, что взялся справить это дело.
- Только ведь это надо сейчас же!
- Да мы сейчас же, судно у меня готово, совсем снаряжено, - проговорил
голова, очень довольный, что ему позволили самому до города довезти святыню.
Через несколько времени в селе снова раздался вой и стон. Это
оплакивали уносимые иконы. Сам голова, с чисто-начисто вымытыми руками и в
совершенно чистой рубашке и портах, укладывал их в новые рогожные кули и к
некоторым иконам, больше, вероятно, чтимым, прежде чем уложить их,
прикладывался, за ним также прикладывались и некоторые другие мужики. Когда
таким образом было сделано до тридцати тюков, их стали носить в лодку и
укладывать на дно; переносили их на пелене, пришитой к двум шестам, на
которых обыкновенно раскольники носят гробы своих покойников. Носившие
мужики обнаруживали то же благоговение, как и голова, который побежал домой,
чтобы перекусить чего-нибудь и собраться совсем в дорогу. Наконец лодка была
совсем нагружена и плотно закрыта рогожками сверху, парус на ней подняли,
четверо гребцов сели в подмогу ему грести, а голова, в черном суконном,
щеголеватом полушубке и в поярковой шапке, стал у руля.
Почти все жители высыпали на улицу; некоторые старухи продолжали
тихонько плакать, даже мальчишке стояли как-то присмирев и совершенно не
шаля; разломанная моленная чернела своим раскиданным материалом. Лодка долго
еще виднелась в перспективе реки...
Вихров пришел домой и дописал письмо к Мари.
"Все кончено, я, как разрушитель храмов, Александр Македонский, сижу на
развалинах. Смирный народ мой поершился было немного, хотели, кажется, меня
убить, - и я, кажется, хотел кого-то убить. Завтра еду обратно в губернию.
На душе у меня очень скверно".
XI
ЮЛИЯ И ГРУНЯ
Дома Вихрова ужасно ожидали. Груня вскрикнула даже, когда увидела, что
он на почтовой тройке в телеге подъехал к крыльцу, - и, выбежав ему
навстречу, своими слабыми ручонками стар