понимаешь ты? - говорил Вихров.
- Я-то понимаю, судырь, это.
- Я все-таки пойду, пусть они меня убьют, - сказал Вихров и, надев
фуражку, пошел.
Народ в самом деле был в волнении: тут и там стояли кучки, говорили,
кричали между собою. Около зарубившегося плотника стояли мужики и бабы, и
последние выли и плакали.
Вихров подошел к этой первой группе. Зарубившийся плотник только
взмахнул на него глазами и потом снова закрыл их и поник вместе с тем
головою. Рана у него, вероятно, была очень дурно перевязана, потому что
кровь продолжала пробиваться сквозь рубашку и кафтан.
- Перевяжите его хорошенько! - воскликнул было Вихров, но на это
приказание его в толпе никто даже и не пошевелился, а только послышался
глухой говор в народе.
- Поганое дело этакое заставляете делать, за неволю так вышло! -
раздалось почти у самого его уха.
- Всех бы их самих, барь-то, этак перерубить! - проговорил на это
другой голос.
Вихров вспыхнул: кровь покойного отца отозвалась в нем.
- Кто тут говорит, что всех бар перерубить надо? Кто? Выходи сюда! -
крикнул он.
Толпа сейчас же отшатнулась от него.
- Выходите и убивайте меня, если только сам я дамся вам живой! -
прибавил он и, выхватив у стоящего около него мужика заткнутый у него за
поясом топор, остановился молодцевато перед толпой; фуражка с него спала в
эту минуту, и курчавые волосы его развевались по ветру.
- Что случилось, того не воротишь, - доламывайте моленную сейчас же! -
кричал он звучным голосом.
Мужики не двигались.
- Говорят вам, сейчас же! - повторил Вихров уже с пеною у рта.
- Нет, ваше высокоблагородие, мы ломать больше моленной не будем, -
произнес тот старик, который спрашивал его, за что начальство на них
разгневалось.
- Вы не будете, - ну, так я ее буду ломать. Любезные! - крикнул он,
заметив в толпе писаря удельного и кучера своего. - Будемте мы с вами
ломать, - берите топоры и полезайте за мною, по двадцати пяти рублей каждому
награды!
Кучер и писарь сейчас же взяли у стоявших около них раскольников
топоры, которые те послушно им отдали, - и взлезли за Вихровым на моленную.
Втроем они стали катать бревно за бревном. Раскольники все стояли около, и
ни один из них не уходил, кроме только головы, который куда-то пропал. Он
боялся, кажется, что Вихров что-нибудь заставит его сделать, а сделать - он
своих опасался.
- Послушайте, братцы, - произнес Вихров, переставая работать и
несколько приходя в себя от ударившей его горячки в голову, - я должен буду
составить протокол, что я ломал все сам и что вы мне не повиновались; к вам
опять пришлют войско на постой, уверяю вас!
- Да что, братцы, ломайте, - что это вы затеяли! - произнес вдруг
голова, откуда-то появившийся и заметивший, что толпа начинала уже немного
сдаваться.
- Повинуйтесь, дружки мои, властям вашим! - проголосила за ним одна из
старух-девиц, успевшая в эту сумятицу стащить еще две - три иконы.
- Пойдемте, - проговорили прежние же плотники, и через несколько минут
они опять появились на срубе моленной и стали ее раскатывать.
Вихров, утомленный трудами своими и всею этою сценою и видя, что
моленная вся уже почти была разломана, снова возвратился в свой приказ, но к
нему опять пришел голова.
- Как же насчет икон и колокола, ваше высокор
- Я-то понимаю, судырь, это.
- Я все-таки пойду, пусть они меня убьют, - сказал Вихров и, надев
фуражку, пошел.
Народ в самом деле был в волнении: тут и там стояли кучки, говорили,
кричали между собою. Около зарубившегося плотника стояли мужики и бабы, и
последние выли и плакали.
Вихров подошел к этой первой группе. Зарубившийся плотник только
взмахнул на него глазами и потом снова закрыл их и поник вместе с тем
головою. Рана у него, вероятно, была очень дурно перевязана, потому что
кровь продолжала пробиваться сквозь рубашку и кафтан.
- Перевяжите его хорошенько! - воскликнул было Вихров, но на это
приказание его в толпе никто даже и не пошевелился, а только послышался
глухой говор в народе.
- Поганое дело этакое заставляете делать, за неволю так вышло! -
раздалось почти у самого его уха.
- Всех бы их самих, барь-то, этак перерубить! - проговорил на это
другой голос.
Вихров вспыхнул: кровь покойного отца отозвалась в нем.
- Кто тут говорит, что всех бар перерубить надо? Кто? Выходи сюда! -
крикнул он.
Толпа сейчас же отшатнулась от него.
- Выходите и убивайте меня, если только сам я дамся вам живой! -
прибавил он и, выхватив у стоящего около него мужика заткнутый у него за
поясом топор, остановился молодцевато перед толпой; фуражка с него спала в
эту минуту, и курчавые волосы его развевались по ветру.
- Что случилось, того не воротишь, - доламывайте моленную сейчас же! -
кричал он звучным голосом.
Мужики не двигались.
- Говорят вам, сейчас же! - повторил Вихров уже с пеною у рта.
- Нет, ваше высокоблагородие, мы ломать больше моленной не будем, -
произнес тот старик, который спрашивал его, за что начальство на них
разгневалось.
- Вы не будете, - ну, так я ее буду ломать. Любезные! - крикнул он,
заметив в толпе писаря удельного и кучера своего. - Будемте мы с вами
ломать, - берите топоры и полезайте за мною, по двадцати пяти рублей каждому
награды!
Кучер и писарь сейчас же взяли у стоявших около них раскольников
топоры, которые те послушно им отдали, - и взлезли за Вихровым на моленную.
Втроем они стали катать бревно за бревном. Раскольники все стояли около, и
ни один из них не уходил, кроме только головы, который куда-то пропал. Он
боялся, кажется, что Вихров что-нибудь заставит его сделать, а сделать - он
своих опасался.
- Послушайте, братцы, - произнес Вихров, переставая работать и
несколько приходя в себя от ударившей его горячки в голову, - я должен буду
составить протокол, что я ломал все сам и что вы мне не повиновались; к вам
опять пришлют войско на постой, уверяю вас!
- Да что, братцы, ломайте, - что это вы затеяли! - произнес вдруг
голова, откуда-то появившийся и заметивший, что толпа начинала уже немного
сдаваться.
- Повинуйтесь, дружки мои, властям вашим! - проголосила за ним одна из
старух-девиц, успевшая в эту сумятицу стащить еще две - три иконы.
- Пойдемте, - проговорили прежние же плотники, и через несколько минут
они опять появились на срубе моленной и стали ее раскатывать.
Вихров, утомленный трудами своими и всею этою сценою и видя, что
моленная вся уже почти была разломана, снова возвратился в свой приказ, но к
нему опять пришел голова.
- Как же насчет икон и колокола, ваше высокор