белым
кушаком. Он читал громко и внятно, но останавливался вовсе не на запятых и
далеко, кажется, не понимал, что читает; а равно и слушатели его, если и
понимали, то совершенно не то, что там говорилось, а каждый - как ближе
подходило к его собственным чувствам; крестились все двуперстным крестом; на
клиросах по временам пели: "Богородицу", "Отче наш", "Помилуй мя боже!".
Словом, вся эта служба производила впечатление, что как будто бы она была
точно такая же, как и наша, и только дьякона, священника и алтаря, со всем,
что там делается, не было, - как будто бы алтарь отрублен был и отвалился;
все это показалось Вихрову далеко не лишенным значения.
В конце всенощной обычной песни: "Взбранной Воеводе" не пели.
- Отчего же не пели "Взбранной Воеводе"? - спросил он невольно голову.
Тот при этом немного сконфузился.
- Это молитва новая, ее не поют у нас, - отвечал он.
X
ЛОМКА МОЛЕННОЙ
Было раннее, ясное, майское утро. Вихров, не спавший всю ночь, вышел и
сел на крылечко приказа. С судоходной реки, на которой стояла Учня, веяло
холодноватою свежестью. Почти в каждом доме из чернеющихся ворот выходили по
три и по четыре коровы, и коровы такие толстые, с лоснящеюся шерстью и с
огромными вымями. Проехали потом верхом два - три мужика, и лошади под ними
были тоже толстые и лоснящиеся; словом, крестьянское довольство являлось
всюду. Несколько старушек, в тех же черных кафтанах и повязанные теми же
черными, с белыми каймами, платками, сидели на бревнах около моленной с
наклоненными головами и, должно быть, потихоньку плакали. К Вихрову подошел
голова по-прежнему уже в кафтане с галуном.
- Не прикажете ли пока образа выносить? - сказал он.
- Хорошо; но куда же их поставите?
- Да вот хоть тут, на виду будут ставить побережнее, около моего дома,
- отвечал голова.
- Делайте, как знаете, - разрешил ему Вихров.
Голова ушел.
Герой мой тоже возвратился в свою комнату и, томимый различными
мыслями, велел себе подать бумаги и чернильницу и стал писать письмо к Мари,
- обычный способ его, которым он облегчал себя, когда у него очень уж много
чего-нибудь горького накоплялось на душе.
"Пишу к вам это письмо, кузина, из дикого, но на прелестнейшем месте
стоящего, села Учни. Я здесь со страшным делом: я по поручению начальства
ломаю и рушу раскольничью моленную и через несколько часов около пяти тысяч
человек оставлю без храма, - и эти добряки слушаются меня, не вздернут меня
на воздух, не разорвут на кусочки; но они знают, кажется, хорошо по опыту,
что этого им не простят. Вы, с вашей женскою наивностью, может быть,
спросите, для чего же это делают? Для пользы, сударыня, государства, - для
того, чтобы все было ровно, гладко, однообразно; а того не ведают, что
только неровные горы, разнообразные леса и извилистые реки и придают красоту
земле и что они даже лучше всяких крепостей защищают страну от неприятеля.
Есть же за океаном государство, где что ни город - то своя секта и толк, а
между тем оно посильнее и помогучее всего, что есть в Европе. Вы далее,
может быть, спросите меня, зачем же я мешаю себя в это дело?.. Во-первых, я
не сам пришел, а меня прислали на него; а потом мне все-таки кажется, что я
это дело сделаю почестней и понежней других и не оскорблю до такой степени
заинтересов
кушаком. Он читал громко и внятно, но останавливался вовсе не на запятых и
далеко, кажется, не понимал, что читает; а равно и слушатели его, если и
понимали, то совершенно не то, что там говорилось, а каждый - как ближе
подходило к его собственным чувствам; крестились все двуперстным крестом; на
клиросах по временам пели: "Богородицу", "Отче наш", "Помилуй мя боже!".
Словом, вся эта служба производила впечатление, что как будто бы она была
точно такая же, как и наша, и только дьякона, священника и алтаря, со всем,
что там делается, не было, - как будто бы алтарь отрублен был и отвалился;
все это показалось Вихрову далеко не лишенным значения.
В конце всенощной обычной песни: "Взбранной Воеводе" не пели.
- Отчего же не пели "Взбранной Воеводе"? - спросил он невольно голову.
Тот при этом немного сконфузился.
- Это молитва новая, ее не поют у нас, - отвечал он.
X
ЛОМКА МОЛЕННОЙ
Было раннее, ясное, майское утро. Вихров, не спавший всю ночь, вышел и
сел на крылечко приказа. С судоходной реки, на которой стояла Учня, веяло
холодноватою свежестью. Почти в каждом доме из чернеющихся ворот выходили по
три и по четыре коровы, и коровы такие толстые, с лоснящеюся шерстью и с
огромными вымями. Проехали потом верхом два - три мужика, и лошади под ними
были тоже толстые и лоснящиеся; словом, крестьянское довольство являлось
всюду. Несколько старушек, в тех же черных кафтанах и повязанные теми же
черными, с белыми каймами, платками, сидели на бревнах около моленной с
наклоненными головами и, должно быть, потихоньку плакали. К Вихрову подошел
голова по-прежнему уже в кафтане с галуном.
- Не прикажете ли пока образа выносить? - сказал он.
- Хорошо; но куда же их поставите?
- Да вот хоть тут, на виду будут ставить побережнее, около моего дома,
- отвечал голова.
- Делайте, как знаете, - разрешил ему Вихров.
Голова ушел.
Герой мой тоже возвратился в свою комнату и, томимый различными
мыслями, велел себе подать бумаги и чернильницу и стал писать письмо к Мари,
- обычный способ его, которым он облегчал себя, когда у него очень уж много
чего-нибудь горького накоплялось на душе.
"Пишу к вам это письмо, кузина, из дикого, но на прелестнейшем месте
стоящего, села Учни. Я здесь со страшным делом: я по поручению начальства
ломаю и рушу раскольничью моленную и через несколько часов около пяти тысяч
человек оставлю без храма, - и эти добряки слушаются меня, не вздернут меня
на воздух, не разорвут на кусочки; но они знают, кажется, хорошо по опыту,
что этого им не простят. Вы, с вашей женскою наивностью, может быть,
спросите, для чего же это делают? Для пользы, сударыня, государства, - для
того, чтобы все было ровно, гладко, однообразно; а того не ведают, что
только неровные горы, разнообразные леса и извилистые реки и придают красоту
земле и что они даже лучше всяких крепостей защищают страну от неприятеля.
Есть же за океаном государство, где что ни город - то своя секта и толк, а
между тем оно посильнее и помогучее всего, что есть в Европе. Вы далее,
может быть, спросите меня, зачем же я мешаю себя в это дело?.. Во-первых, я
не сам пришел, а меня прислали на него; а потом мне все-таки кажется, что я
это дело сделаю почестней и понежней других и не оскорблю до такой степени
заинтересов