жняя и есть еще Учня в Полесье, смотря на каком
месте селенье стоит, на горе или в лесу.
- Может быть, это все равно, что и Починок, - толковал Вихров, - здесь
как больше говорят - почал или учал?
- Учал - больше говорят, - отвечал кучер, как бы соображая то, что ему
говорил Вихров.
- А чем, собственно, промышляют в Учне? - продолжал тот расспрашивать
его.
- Рогожами!.. Рогожу ткут и в Нижное возят. И что они для этого самого
казенных лесов переводят - боже ты мой! - заключил кучер.
- Как казенных? - сказал Вихров.
- Так, свой-то поберегают маненько, а в казенный-то придут, обдерут с
липы-то десятинах на двух лыко да а зажгут, будто по воле божьей это
случилось.
- Но как же их не ловят?
- Ловят, но откупаются. Вот она!.. Матушка наша Учня великая! -
присовокупил старик, показывая на открывшееся вдруг из лесу огромное село, в
котором, между прочим, виднелось несколько каменных домов, и вообще все оно
показалось Вихрову как-то необыкновенно плотно и прочно выстроенным.
Подъехав к самой подошве горы, на которой стояло селенье, кучер
остановил лошадей, слез с козел и стал поправлять упряжь на лошадях и кушак
на себе.
- Пофорсистей к ним надо въехать, чтобы знали - кто едет! - говорил он,
ухмыляясь сквозь свою густую и широкую бороду. - Вы тоже сядьте маненько
построже, - прибавил он Вихрову.
Тот сел построже. Кучер, сев на козлы, сейчас же понесся скоком в гору.
Колокольчик под дугой сильно звенел. При этом звуке два - три человека,
должно быть, сотские, с несколько встревоженными лицами пробежали по
площади.
- А, зашевелились, проклятые! - говорил кучер, заметив это. - К
приказу, что ли, вас прямо вести?
- К приказу! - отвечал Вихров.
Кучер поехал прямо по площади. Встретившийся им мужик проворно снял
шапку и спросил кучера:
- Путь да дорога - кого везешь?
- Губернаторского чиновника! - отвечал не без важности кучер и
молодецки подлетел с Вихровым к приказу.
Это был каменный флигель, в котором на одной половине жил писарь и
производились дела приказские, а другая была предназначена для приезда
чиновников. Вихров прошел в последнее отделение. Вскоре к нему явился и
голова, мужик лет тридцати пяти, красавец из себя, но довольно уже полный, в
тонкого сукна кафтане, обшитом золотым позументом.
- Я к вам с довольно неприятным для вас поручением, - начал Вихров,
обращаясь к нему, - вашу моленную вышло решение сломать.
Голова при этом явно сконфузился.
- Не охлопотали, видно, ходоки наши, - проговорил он как бы больше сам
с собой.
- А вы посылали ходатаев?
- Как же, - отвечал со вздохом голова.
- Сломать вашу моленную я желаю, - продолжал Вихров, - не сам
как-нибудь, а пусть ее сломает сам народ.
- Это ведь все едино! - возразил голова.
- Но для меня-то это не все едино, - перебил его Вихров, - я не хочу,
чтобы меня кто-нибудь из вас обвинил в чем-нибудь, а потому попроси все ваше
село выйти на площадь; я объявлю им решение, и пусть они сами исполнят его.
- Можно и так! - произнес голова, подумав немного, и затем довольно
медленным шагом вышел из комнаты.
Вихров, оставшись один, невольно взялся за сердце. Оно у него билось
немного: ему предстояла довольно важная минута, после которой он, может
быть, и жив не останется.
Вскоре за тем на
месте селенье стоит, на горе или в лесу.
- Может быть, это все равно, что и Починок, - толковал Вихров, - здесь
как больше говорят - почал или учал?
- Учал - больше говорят, - отвечал кучер, как бы соображая то, что ему
говорил Вихров.
- А чем, собственно, промышляют в Учне? - продолжал тот расспрашивать
его.
- Рогожами!.. Рогожу ткут и в Нижное возят. И что они для этого самого
казенных лесов переводят - боже ты мой! - заключил кучер.
- Как казенных? - сказал Вихров.
- Так, свой-то поберегают маненько, а в казенный-то придут, обдерут с
липы-то десятинах на двух лыко да а зажгут, будто по воле божьей это
случилось.
- Но как же их не ловят?
- Ловят, но откупаются. Вот она!.. Матушка наша Учня великая! -
присовокупил старик, показывая на открывшееся вдруг из лесу огромное село, в
котором, между прочим, виднелось несколько каменных домов, и вообще все оно
показалось Вихрову как-то необыкновенно плотно и прочно выстроенным.
Подъехав к самой подошве горы, на которой стояло селенье, кучер
остановил лошадей, слез с козел и стал поправлять упряжь на лошадях и кушак
на себе.
- Пофорсистей к ним надо въехать, чтобы знали - кто едет! - говорил он,
ухмыляясь сквозь свою густую и широкую бороду. - Вы тоже сядьте маненько
построже, - прибавил он Вихрову.
Тот сел построже. Кучер, сев на козлы, сейчас же понесся скоком в гору.
Колокольчик под дугой сильно звенел. При этом звуке два - три человека,
должно быть, сотские, с несколько встревоженными лицами пробежали по
площади.
- А, зашевелились, проклятые! - говорил кучер, заметив это. - К
приказу, что ли, вас прямо вести?
- К приказу! - отвечал Вихров.
Кучер поехал прямо по площади. Встретившийся им мужик проворно снял
шапку и спросил кучера:
- Путь да дорога - кого везешь?
- Губернаторского чиновника! - отвечал не без важности кучер и
молодецки подлетел с Вихровым к приказу.
Это был каменный флигель, в котором на одной половине жил писарь и
производились дела приказские, а другая была предназначена для приезда
чиновников. Вихров прошел в последнее отделение. Вскоре к нему явился и
голова, мужик лет тридцати пяти, красавец из себя, но довольно уже полный, в
тонкого сукна кафтане, обшитом золотым позументом.
- Я к вам с довольно неприятным для вас поручением, - начал Вихров,
обращаясь к нему, - вашу моленную вышло решение сломать.
Голова при этом явно сконфузился.
- Не охлопотали, видно, ходоки наши, - проговорил он как бы больше сам
с собой.
- А вы посылали ходатаев?
- Как же, - отвечал со вздохом голова.
- Сломать вашу моленную я желаю, - продолжал Вихров, - не сам
как-нибудь, а пусть ее сломает сам народ.
- Это ведь все едино! - возразил голова.
- Но для меня-то это не все едино, - перебил его Вихров, - я не хочу,
чтобы меня кто-нибудь из вас обвинил в чем-нибудь, а потому попроси все ваше
село выйти на площадь; я объявлю им решение, и пусть они сами исполнят его.
- Можно и так! - произнес голова, подумав немного, и затем довольно
медленным шагом вышел из комнаты.
Вихров, оставшись один, невольно взялся за сердце. Оно у него билось
немного: ему предстояла довольно важная минута, после которой он, может
быть, и жив не останется.
Вскоре за тем на