- Но где же ты пробывал все время до острога? - продолжал спрашивать
его Вихров.
- Да где, ваше высокоблагородие, пробывал?.. Где день, где ночь!
- Но где же именно? Что за ответ: где день, где ночь.
- Не упомню, ваше благородие.
- Как не помнишь! - воскликнул Вихров. - Неужели тебе не совестно
говорить подобные вещи?
Арестант моргал только при этом слегка глазами.
- Не упомню-с! - повторил он еще раз.
- А ты где жил? - обратился Вихров к другому арестанту.
- А я там же, где и он, супротив его-с! - отвечал тот с еще большим,
кажется, нахальством, чем товарищ его.
Прочие арестанты довольно громко при этом засмеялись, и Вихров сам тоже
не мог удержаться и усмехнулся; а смотритель развел только горестно руками.
- Вот и поговори с ними, и посуди их, - произнес он как бы сам с собою.
- Что же такое они вам нагрубили? - обратился к нему Вихров.
- То, что не слушаются, делают - что хотят! Голубей вон под нарами
завели; я стал их отбирать, не дают!
- Вы заводили голубей? - спросил Вихров опять первого арестанта.
- Да, это виноваты, ваше благородие, точно что завели: скучно ведь
здесь оченно сидеть-то, так эту забавку маленькую завели было...
- Да где же вы достали голубей?
- Я достал, - отвечал арестант откровенно. - Меня к допросу тоже в суд
водили, я шел по площади да и словил их, принес сюда в рукаве; тут они и
яички у нас нанесли и новых молодых вывели.
- Но все-таки, когда смотритель стал у тебя требовать их, отчего ж ты
не отдавал их ему?
- Жалко, ваше благородие, было: мы тоже привыкли к ним; а потом мы и
отдали-с!
- Отдали? - обратился Вихров к смотрителю.
- Отдали-с! Голуби-то у меня и теперь с опечатанными крыльями гуляют на
дворе. Прикажете принести? - говорил смотритель.
- После. В этом только грубость арестантов и состояла? - прибавил
Вихров.
- Нет, вон за этим молодцом много еще и других историй, - произнес
смотритель, показывая на первого арестанта, - его вон на двор нельзя
выпустить!
Арестант при этом заметно сконфузился и потупил глаза в землю.
- Почему нельзя выпустить? - спросил Вихров.
- А потому-с... - отвечал смотритель и, как видно, не решался
доканчивать своего обвинения.
- Все это одна напраслина на меня, ваше высокоблагородие, - говорил
арестант окончательно сконфуженным голосом.
- Какая же напраслина - на других же не говорят.
- Это все, ваше высокоблагородие, Гаврюшка вам солдат насказал, -
говорил арестант.
- Ну, хоть и Гаврюшка - что же?
- А то, ваше благородие, что он перед тем только четвертак с меня на
полштофа требовал.
- За что же он именно требовал с тебя? - вмешался в их разговор Вихров.
- Прах его знает! - отвечал арестант, по-прежнему сконфуженным голосом.
- В чем же именно он еще обвиняется? - отнесся Вихров к смотрителю.
- А в том, ваше высокоблагородие, что по инструкции их каждый день на
двор выпускают погулять; а у нас женское отделение все почесть на двор
выходит, вот он и завел эту методу: влезет сам в окно да баб к себе,
арестанток, и подманивает.
Арестант при этом обвинении окончательно уже покраснел, как рак
вареный. Прочие арестанты - кто тихонько смеялся себе в кулак, кто только
улыбался.
- И те подходили к нему? - спрашивал Вихров.
- Еще бы! Бунт так
его Вихров.
- Да где, ваше высокоблагородие, пробывал?.. Где день, где ночь!
- Но где же именно? Что за ответ: где день, где ночь.
- Не упомню, ваше благородие.
- Как не помнишь! - воскликнул Вихров. - Неужели тебе не совестно
говорить подобные вещи?
Арестант моргал только при этом слегка глазами.
- Не упомню-с! - повторил он еще раз.
- А ты где жил? - обратился Вихров к другому арестанту.
- А я там же, где и он, супротив его-с! - отвечал тот с еще большим,
кажется, нахальством, чем товарищ его.
Прочие арестанты довольно громко при этом засмеялись, и Вихров сам тоже
не мог удержаться и усмехнулся; а смотритель развел только горестно руками.
- Вот и поговори с ними, и посуди их, - произнес он как бы сам с собою.
- Что же такое они вам нагрубили? - обратился к нему Вихров.
- То, что не слушаются, делают - что хотят! Голубей вон под нарами
завели; я стал их отбирать, не дают!
- Вы заводили голубей? - спросил Вихров опять первого арестанта.
- Да, это виноваты, ваше благородие, точно что завели: скучно ведь
здесь оченно сидеть-то, так эту забавку маленькую завели было...
- Да где же вы достали голубей?
- Я достал, - отвечал арестант откровенно. - Меня к допросу тоже в суд
водили, я шел по площади да и словил их, принес сюда в рукаве; тут они и
яички у нас нанесли и новых молодых вывели.
- Но все-таки, когда смотритель стал у тебя требовать их, отчего ж ты
не отдавал их ему?
- Жалко, ваше благородие, было: мы тоже привыкли к ним; а потом мы и
отдали-с!
- Отдали? - обратился Вихров к смотрителю.
- Отдали-с! Голуби-то у меня и теперь с опечатанными крыльями гуляют на
дворе. Прикажете принести? - говорил смотритель.
- После. В этом только грубость арестантов и состояла? - прибавил
Вихров.
- Нет, вон за этим молодцом много еще и других историй, - произнес
смотритель, показывая на первого арестанта, - его вон на двор нельзя
выпустить!
Арестант при этом заметно сконфузился и потупил глаза в землю.
- Почему нельзя выпустить? - спросил Вихров.
- А потому-с... - отвечал смотритель и, как видно, не решался
доканчивать своего обвинения.
- Все это одна напраслина на меня, ваше высокоблагородие, - говорил
арестант окончательно сконфуженным голосом.
- Какая же напраслина - на других же не говорят.
- Это все, ваше высокоблагородие, Гаврюшка вам солдат насказал, -
говорил арестант.
- Ну, хоть и Гаврюшка - что же?
- А то, ваше благородие, что он перед тем только четвертак с меня на
полштофа требовал.
- За что же он именно требовал с тебя? - вмешался в их разговор Вихров.
- Прах его знает! - отвечал арестант, по-прежнему сконфуженным голосом.
- В чем же именно он еще обвиняется? - отнесся Вихров к смотрителю.
- А в том, ваше высокоблагородие, что по инструкции их каждый день на
двор выпускают погулять; а у нас женское отделение все почесть на двор
выходит, вот он и завел эту методу: влезет сам в окно да баб к себе,
арестанток, и подманивает.
Арестант при этом обвинении окончательно уже покраснел, как рак
вареный. Прочие арестанты - кто тихонько смеялся себе в кулак, кто только
улыбался.
- И те подходили к нему? - спрашивал Вихров.
- Еще бы! Бунт так