ыми сделать нельзя, но пусть все это они делают
только поскромнее, поосторожнее, - тогда и нравы улучшатся.
- Хорошо исправление нравов!.. - проговорил Вихров, улыбаясь.
- Ну, уж это что ж! Какое исправление, - подтвердил и прокурор.
- Это не улучшение, а ухудшение, напротив; он иезуитизм хочет ввести во
всех, - подхватила Юлия.
Инженер немного сконфузился; он сам понял, что немного проговорился, но
в глубине души своей, в самом деле, думал так.
- Ваша повесть, - продолжал он, уже прямо обращаясь к Вихрову, - вместо
исправления нравов может только больше их развратить; я удивляюсь смелости
моей сестрицы, которая прослушала все, что вы читали, а дайте это еще
какой-нибудь пансионерке прочесть, - ей бог знает что придет после того в
голову.
Юлия в этом случае никак не могла уже, разумеется, заступиться за
Вихрова; она только молчала и с досадою про себя думала: "Вот человек! Сам
бог знает какие вещи говорит при мне, совершенно уж не стесняясь, - это
ничего, а я прослушала повесть - это неприлично".
- Что же ей может прийти в голову? - возразил Вихров. - Я все пороки
описываю далеко не в привлекательном виде.
- Но достаточно, что вы говорите об них, называете их.
- Если не называть пороков и не говорить об них, так и писать
решительно будет нечего.
- Ах, мало ли, боже мой! Написан же "Монте-Кристо" без пороков! -
договорился наконец инженер до своего любимого романа, в котором ему по
преимуществу нравилось богатство Монте-Кристо, который мог жить, кутить и
покупать всевозможные вещи: все это ужасно раздражительно действовало на
воображение инженера.
- У вас, я вижу, один вкус с mademoiselle Прыхиной, - проговорил не без
досады Вихров.
- Именно с Прыхиной, - подтвердила и Юлия насмешливо.
- Черт знает, кто такая там Прыхина, а я говорю, что я сам думаю и
чувствую, - произнес инженер.
Вихров, видя, что конца не будет этим спорам и замечаниям, свернул свою
тетрадку и раскланялся со всеми, и как Виссарион ни упрашивал его остаться
ужинать, и как Юлия ни кидала на него пламенные взгляды, он ушел. Душевное
состояние его было скверное, и не то, чтобы его очень смутили все эти
отзывы: перебрав в голове слышанные им мнения об его произведении, он очень
хорошо видел, что все люди, получившие университетское образование,
отзывались совершенно в его пользу, - стало быть, тут, очевидно, происходила
борьба между университетским мировоззрением и мировоззрением остального
общества. Главным образом его возмутило то, что самому-то ему показалось его
произведение далеко не в таком привлекательном свете, каким оно казалось
ему, когда он писал его и читал на первых порах. "Да, все это - дребедень
порядочная!" - думал он с грустью про себя и вовсе не подозревая, что не
произведение его было очень слабо, а что в нем-то самом совершился
художественный рост и он перерос прежнего самого себя; но, как бы то ни
было, литература была окончательно отложена в сторону, и Вихров был от души
даже рад, когда к нему пришла бумага от губернатора, в которой тот писал:
"До сведения моего дошло, что в деревне Вытегре крестьянин Парфен
Ермолаев убил жену, и преступление это местною полициею совершенно закрыто,
а потому предписываю вашему высокоблагородию немедленно отправиться в
деревню Вытегру и произвести строжайшее о том
только поскромнее, поосторожнее, - тогда и нравы улучшатся.
- Хорошо исправление нравов!.. - проговорил Вихров, улыбаясь.
- Ну, уж это что ж! Какое исправление, - подтвердил и прокурор.
- Это не улучшение, а ухудшение, напротив; он иезуитизм хочет ввести во
всех, - подхватила Юлия.
Инженер немного сконфузился; он сам понял, что немного проговорился, но
в глубине души своей, в самом деле, думал так.
- Ваша повесть, - продолжал он, уже прямо обращаясь к Вихрову, - вместо
исправления нравов может только больше их развратить; я удивляюсь смелости
моей сестрицы, которая прослушала все, что вы читали, а дайте это еще
какой-нибудь пансионерке прочесть, - ей бог знает что придет после того в
голову.
Юлия в этом случае никак не могла уже, разумеется, заступиться за
Вихрова; она только молчала и с досадою про себя думала: "Вот человек! Сам
бог знает какие вещи говорит при мне, совершенно уж не стесняясь, - это
ничего, а я прослушала повесть - это неприлично".
- Что же ей может прийти в голову? - возразил Вихров. - Я все пороки
описываю далеко не в привлекательном виде.
- Но достаточно, что вы говорите об них, называете их.
- Если не называть пороков и не говорить об них, так и писать
решительно будет нечего.
- Ах, мало ли, боже мой! Написан же "Монте-Кристо" без пороков! -
договорился наконец инженер до своего любимого романа, в котором ему по
преимуществу нравилось богатство Монте-Кристо, который мог жить, кутить и
покупать всевозможные вещи: все это ужасно раздражительно действовало на
воображение инженера.
- У вас, я вижу, один вкус с mademoiselle Прыхиной, - проговорил не без
досады Вихров.
- Именно с Прыхиной, - подтвердила и Юлия насмешливо.
- Черт знает, кто такая там Прыхина, а я говорю, что я сам думаю и
чувствую, - произнес инженер.
Вихров, видя, что конца не будет этим спорам и замечаниям, свернул свою
тетрадку и раскланялся со всеми, и как Виссарион ни упрашивал его остаться
ужинать, и как Юлия ни кидала на него пламенные взгляды, он ушел. Душевное
состояние его было скверное, и не то, чтобы его очень смутили все эти
отзывы: перебрав в голове слышанные им мнения об его произведении, он очень
хорошо видел, что все люди, получившие университетское образование,
отзывались совершенно в его пользу, - стало быть, тут, очевидно, происходила
борьба между университетским мировоззрением и мировоззрением остального
общества. Главным образом его возмутило то, что самому-то ему показалось его
произведение далеко не в таком привлекательном свете, каким оно казалось
ему, когда он писал его и читал на первых порах. "Да, все это - дребедень
порядочная!" - думал он с грустью про себя и вовсе не подозревая, что не
произведение его было очень слабо, а что в нем-то самом совершился
художественный рост и он перерос прежнего самого себя; но, как бы то ни
было, литература была окончательно отложена в сторону, и Вихров был от души
даже рад, когда к нему пришла бумага от губернатора, в которой тот писал:
"До сведения моего дошло, что в деревне Вытегре крестьянин Парфен
Ермолаев убил жену, и преступление это местною полициею совершенно закрыто,
а потому предписываю вашему высокоблагородию немедленно отправиться в
деревню Вытегру и произвести строжайшее о том