ь, но начальник губернии сказал, что - ничего, только бы играл;
Виссарион все хохотал: хохотал, когда ему предлагали, хохотал, когда стал
учить роль (но противоречить губернатору, по его уже известному нам правилу,
он не хотел), и говорил только Вихрову, что он боится больше всего
расхохотаться на сцене, и игра у него выходила так, что несколько стихов
скажет верно, а потом и заговорит не как Полоний, а как Захаревский.
В городе между тем, по случаю этого спектакля, разные небогатые
городские сплетницы, перебегая из дома в дом, рассказывали, что Пиколова
сделала себе костюм для Офелии на губернаторские, разумеется, деньги в
тысячу рублей серебром, - что инженер Виссарион Захаревский тоже сделал себе
и сестре костюм в тысячу рублей: и тот действительно сделал, но только не в
тысячу, а в двести рублей для Юлии и в триста для себя; про Вихрова
говорили, что он отлично играет. Молодежь, участвующая в спектакле,
жаловалась, что на репетициях заведена такая строгость: чуть кто опоздает,
губернатор, по наущению Вихрова, сейчас же берет с виновного штраф десять
рублей в пользу детского приюта.
Наступил, наконец, и час спектакля.
Когда Вихров вышел из своей уборной, одетый в костюм Гамлета, первая
его увидала Юлия, тоже уже одетая королевой.
- Ах, как к вам идет этот костюм! - как бы невольно воскликнула она.
- А что же? - спросил Вихров не без удовольствия.
- Чудо что такое! - повторяла Юлия с явным восторгом.
Даже Пиколова, увидав его и отойдя потом от него, проговорила королю:
"Как Вихров хорош в этом костюме!"
Когда потом занавес открылся, и король с королевой, в сопровождении
всего придворного кортежа, вышли на сцену, Гамлет шел сзади всех. Он один
был одет в траурное платье и, несмотря на эту простую одежду, сейчас же
показался заметнее всех.
Ни слезы, ни тоска, ни черная одежда,
Ничто не выразит души смятенных чувств,
Которыми столь горестно терзаюсь я! -
говорил Вихров, и при этом его голос, лицо, вся фигура выражали то же самое.
Башмаков еще не износила! -
восклицал он потом, оставшись уже один на сцене, -
В которых шла за гробам мужа,
Как бедная вдова в слезах, -
И вот она жена другого;
Зверь без разума, без чувств
Грустил бы долее! -
и при этом начальник губернии почему-то прослезился даже; одно только
ему не понравилось, что Пиколова играла какую-то подчиненную роль; она, по
научению Вихрова, представляла какое-то совершенно покорное ему существо.
Начальник губернии любил, чтобы дама его сердца была всегда и везде первая.
В последующей затем сцене Гамлета и матери Юлия прекрасно стыдилась, и,
когда Вихров каким-то печальным голосом восклицал ей:
Если ты не добродетельна, то притворись!
Привычка - чудовище и может к добру нас обратить! -
начальник губернии опять при этом прослезился, но что привело его в
неописанный восторг, это - когда Пиколова явилась в костюме сумасшедшей
Офелии. Она, злодейка, прежде и не показалась ему в этом наряде, как он ни
просил ее о том... Начальник губернии как бы заржал даже от волнения: такое
впечатление произвела она на него своею поэтическою наружностью и по
преимуществу еще тем, что платье ее об
Виссарион все хохотал: хохотал, когда ему предлагали, хохотал, когда стал
учить роль (но противоречить губернатору, по его уже известному нам правилу,
он не хотел), и говорил только Вихрову, что он боится больше всего
расхохотаться на сцене, и игра у него выходила так, что несколько стихов
скажет верно, а потом и заговорит не как Полоний, а как Захаревский.
В городе между тем, по случаю этого спектакля, разные небогатые
городские сплетницы, перебегая из дома в дом, рассказывали, что Пиколова
сделала себе костюм для Офелии на губернаторские, разумеется, деньги в
тысячу рублей серебром, - что инженер Виссарион Захаревский тоже сделал себе
и сестре костюм в тысячу рублей: и тот действительно сделал, но только не в
тысячу, а в двести рублей для Юлии и в триста для себя; про Вихрова
говорили, что он отлично играет. Молодежь, участвующая в спектакле,
жаловалась, что на репетициях заведена такая строгость: чуть кто опоздает,
губернатор, по наущению Вихрова, сейчас же берет с виновного штраф десять
рублей в пользу детского приюта.
Наступил, наконец, и час спектакля.
Когда Вихров вышел из своей уборной, одетый в костюм Гамлета, первая
его увидала Юлия, тоже уже одетая королевой.
- Ах, как к вам идет этот костюм! - как бы невольно воскликнула она.
- А что же? - спросил Вихров не без удовольствия.
- Чудо что такое! - повторяла Юлия с явным восторгом.
Даже Пиколова, увидав его и отойдя потом от него, проговорила королю:
"Как Вихров хорош в этом костюме!"
Когда потом занавес открылся, и король с королевой, в сопровождении
всего придворного кортежа, вышли на сцену, Гамлет шел сзади всех. Он один
был одет в траурное платье и, несмотря на эту простую одежду, сейчас же
показался заметнее всех.
Ни слезы, ни тоска, ни черная одежда,
Ничто не выразит души смятенных чувств,
Которыми столь горестно терзаюсь я! -
говорил Вихров, и при этом его голос, лицо, вся фигура выражали то же самое.
Башмаков еще не износила! -
восклицал он потом, оставшись уже один на сцене, -
В которых шла за гробам мужа,
Как бедная вдова в слезах, -
И вот она жена другого;
Зверь без разума, без чувств
Грустил бы долее! -
и при этом начальник губернии почему-то прослезился даже; одно только
ему не понравилось, что Пиколова играла какую-то подчиненную роль; она, по
научению Вихрова, представляла какое-то совершенно покорное ему существо.
Начальник губернии любил, чтобы дама его сердца была всегда и везде первая.
В последующей затем сцене Гамлета и матери Юлия прекрасно стыдилась, и,
когда Вихров каким-то печальным голосом восклицал ей:
Если ты не добродетельна, то притворись!
Привычка - чудовище и может к добру нас обратить! -
начальник губернии опять при этом прослезился, но что привело его в
неописанный восторг, это - когда Пиколова явилась в костюме сумасшедшей
Офелии. Она, злодейка, прежде и не показалась ему в этом наряде, как он ни
просил ее о том... Начальник губернии как бы заржал даже от волнения: такое
впечатление произвела она на него своею поэтическою наружностью и по
преимуществу еще тем, что платье ее об