ий подлец, то совершенно одобрили такой выбор. Прочие роли: Лаэрта,
тени, Гильденштерна и Розенкранца - разобрали между собой разные молодые
люди и не столько желали сыграть эти роли, сколько посмешить всем этим
представлением публику. Все эти насмешки и глумления доходили, разумеется, и
до Вихрова, и он в душе страдал от них, но, по наружности, сохранял
совершенно спокойный вид и, нечего греха таить, бесконечно утешался мыслью,
что он, наконец, будет играть в настоящем театре, выйдет из настоящим
образом устроенных декораций, и суфлер будет сидеть в будке перед ним, а не
сбоку станет суфлировать из-за декораций. Перед наступлением первой
репетиции он беспрестанно ездил ко всем участвующим и долго им толковал, что
если уж играть что-либо на благородных спектаклях, так непременно надо
что-нибудь большое и умное, так что все невольно прибодрились и начали
думать, что они в самом деле делают что-то умное и большое; даже
председатель казенной палаты не с таким грустным видом сидел и учил роль
короля Клавдия; молодежь же стала меньше насмешничать. Костюм Офелии
Пиколова переменила, по крайней мере, раз пять и все совещалась об этом с
Вихровым; наконец, он ее одел для последнего акта в белое платье, но
совершенно без юбок, так что платье облегало около ее ног, вуаль был едва
приколот, а цветы - белые камелии - спускались тоже не совсем в порядке на
одну сторону. Пиколова, взглянув на себя в трюмо, была в восторге от этого
поэтического растрепе.
Первая репетиция назначена была в доме начальника губернии. Юлию возить
на репетицию братья Захаревские поручили в ихней, разумеется, карете
Вихрову. Когда Юлия в первый раз поехала с ним, она ужасно его конфузилась и
боялась, кажется, кончиком платья прикоснуться к нему. Все действующие лица
выучили уже свои роли, так как все они хорошо знали, что строгий их
предприниматель, с самого уже начала репетиции стоявший у себя в зале
навытяжке и сильно нахмурив брови, не любил шутить в этом случае и еще в
прошлом году одного предводителя дворянства, который до самого представления
не выучивал своей роли, распек при целом обществе и, кроме того, к очередной
награде еще не представил.
Вихров начал учить всех почти с голосу, и его ли в этом случае внушения
были слишком велики, или и участвующие сильно желали как можно лучше
сыграть, но только все они очень скоро стали подражать ему.
- Бога ради, - кричал Вихров королю, - помните, что Клавдий - не пошлый
человек, и хоть у переводчика есть это немножко в тоне его речи, но вы
выражайтесь как можно величественнее! - И председатель казенной палаты начал
в самом деле произносить величественно.
- Madame Пиколова, - толковал мой герой даме сердца начальника
губернии, - Гамлет тут выше всей этой толпы, и вы только любовью своей
возвышаетесь до меня и начинаете мне сочувствовать.
- Тише говорите об этом, - шепнула она ему, - Ивану Алексеевичу может
это не понравиться!
- Очень мне нужно, понравится это ему или нет! - возразил ей Вихров.
Пиколова погрозила ему на это пальчиком. Лучше всех у Вихрова сошла
сцена с Юлией. Он ей тоже объяснил главный психологический мотив всей этой
сцены.
- Это стыд - стыд женщины, предавшейся пороку, и стыд перед самым
страшным судьей - своим собственным сыном!
Юлия представила, что
тени, Гильденштерна и Розенкранца - разобрали между собой разные молодые
люди и не столько желали сыграть эти роли, сколько посмешить всем этим
представлением публику. Все эти насмешки и глумления доходили, разумеется, и
до Вихрова, и он в душе страдал от них, но, по наружности, сохранял
совершенно спокойный вид и, нечего греха таить, бесконечно утешался мыслью,
что он, наконец, будет играть в настоящем театре, выйдет из настоящим
образом устроенных декораций, и суфлер будет сидеть в будке перед ним, а не
сбоку станет суфлировать из-за декораций. Перед наступлением первой
репетиции он беспрестанно ездил ко всем участвующим и долго им толковал, что
если уж играть что-либо на благородных спектаклях, так непременно надо
что-нибудь большое и умное, так что все невольно прибодрились и начали
думать, что они в самом деле делают что-то умное и большое; даже
председатель казенной палаты не с таким грустным видом сидел и учил роль
короля Клавдия; молодежь же стала меньше насмешничать. Костюм Офелии
Пиколова переменила, по крайней мере, раз пять и все совещалась об этом с
Вихровым; наконец, он ее одел для последнего акта в белое платье, но
совершенно без юбок, так что платье облегало около ее ног, вуаль был едва
приколот, а цветы - белые камелии - спускались тоже не совсем в порядке на
одну сторону. Пиколова, взглянув на себя в трюмо, была в восторге от этого
поэтического растрепе.
Первая репетиция назначена была в доме начальника губернии. Юлию возить
на репетицию братья Захаревские поручили в ихней, разумеется, карете
Вихрову. Когда Юлия в первый раз поехала с ним, она ужасно его конфузилась и
боялась, кажется, кончиком платья прикоснуться к нему. Все действующие лица
выучили уже свои роли, так как все они хорошо знали, что строгий их
предприниматель, с самого уже начала репетиции стоявший у себя в зале
навытяжке и сильно нахмурив брови, не любил шутить в этом случае и еще в
прошлом году одного предводителя дворянства, который до самого представления
не выучивал своей роли, распек при целом обществе и, кроме того, к очередной
награде еще не представил.
Вихров начал учить всех почти с голосу, и его ли в этом случае внушения
были слишком велики, или и участвующие сильно желали как можно лучше
сыграть, но только все они очень скоро стали подражать ему.
- Бога ради, - кричал Вихров королю, - помните, что Клавдий - не пошлый
человек, и хоть у переводчика есть это немножко в тоне его речи, но вы
выражайтесь как можно величественнее! - И председатель казенной палаты начал
в самом деле произносить величественно.
- Madame Пиколова, - толковал мой герой даме сердца начальника
губернии, - Гамлет тут выше всей этой толпы, и вы только любовью своей
возвышаетесь до меня и начинаете мне сочувствовать.
- Тише говорите об этом, - шепнула она ему, - Ивану Алексеевичу может
это не понравиться!
- Очень мне нужно, понравится это ему или нет! - возразил ей Вихров.
Пиколова погрозила ему на это пальчиком. Лучше всех у Вихрова сошла
сцена с Юлией. Он ей тоже объяснил главный психологический мотив всей этой
сцены.
- Это стыд - стыд женщины, предавшейся пороку, и стыд перед самым
страшным судьей - своим собственным сыном!
Юлия представила, что