- Оно или придавит нас совсем, или мы его сбросим! - прибавил Вихров.
Плавин и на это только молча склонил голову.
Вихров, выйдя от него, отправился к Мари. Генерала, к великому своему
удовольствию он не застал дома: тот отправился в Английский клуб обедать, и,
таким образом, он с Мари все послеобеда пробеседовал с глазу на глаз.
- Ну, что же тебе сказали? - спросила та его, разумеется, первое же
слово.
- Да ничего еще пока не сказали, обещали только справиться.
Ответ этот мало успокоил Мари.
- Я вовсе не злая по натуре женщина, - заговорила она, - но, ей-богу,
выхожу из себя, когда слышу, что тут происходит. Вообрази себе, какой-то там
один из важных особ стал обвинять министра народного просвещения, что что-то
такое было напечатано. Тот и возражает на это: "Помилуйте, говорит, да это в
евангелии сказано!.." Вдруг этот господин говорит: "Так неужели, говорит, вы
думаете, что евангелия не следовало бы запретить, если бы оно не было так
распространено!"
Вихров покатился со смеху.
- Это уж, я думаю, и выдумано даже, - проговорил он.
- Se non e vero, e ben trovato*, - подхватила Мари, - про цензоров
опять что рассказывают, поверить невозможно: один из них, например, у одного
автора, у которого татарин говорит: "клянусь моим пророком!" - переменил и
поставил: "клянусь моим лжепророком!", и вышло, татарин говорит, что он
клянется лжепророком!
______________
* Если это и неверно, то хорошо придумано (итал.).
- Но зачем же он это сделал? - спросил Вихров, сначала и не поняв.
- А затем, что как же в печати можно сказать, что Магомет - пророк, а
надобно, чтобы все, даже мусульмане, в печати говорили, что он лжепророк.
Хорошо тоже насчет пророка отличилась эта отвратительная газета "Северная
Пчела"; оперу "Пророк"{159} у нас запретили называть этим именем, а назвали
"Осада Гента". Вдруг господин Булгарин в одной из своих пошленьких статеек
пишет, что в Петербурге давали оперу "Осада Гента", неправильно за границей
называемую "Пророком".
- Все это показывает, что заниматься литературой надо и мысль покинуть!
- произнес Вихров.
- Совершенно надо покинуть, какая тут литература!
- Но что же делать, Мари, так жить и ничем не заниматься - со скуки
умрешь или сопьешься!
- Читай больше, занимайся музыкой; пройдет же когда-нибудь это время,
не все же будет так!
Вихров сидел, понурив голову.
- Останусь я здесь в Петербурге, Мари, и буду ходить к вам каждый
вечер, - произнес он.
- Оставайся здесь и ходи к нам, - повторила она. На лице ее как бы в
одно и то же время отразилось удовольствие и маленький страх.
- И будем мы с вами в карты играть!
- И будем в карты играть; я очень рада не слышать разговора разных
господ, которые являются к моему супругу и ужас что говорят!
- Так так и сделаем! - сказал Вихров, вставая и целуя у Мари руку.
- Сделаем! Сделаем! - говорила она ему опять как бы несколько
нерешительным тоном.
XXI
УЧАСТЬ РЕШЕНА
Вихров с нетерпением ожидал часа обеда Абреева, чтобы поскорее узнать
от него о предназначенной ему участи. Он в продолжение длинно тянущегося дня
заходил к Мари, сидел у ней по крайней мере часа три, гулял по Невскому,
заходил в Казанский собор. Наконец приблизились вожделенные пять часов.
Вихров за
Плавин и на это только молча склонил голову.
Вихров, выйдя от него, отправился к Мари. Генерала, к великому своему
удовольствию он не застал дома: тот отправился в Английский клуб обедать, и,
таким образом, он с Мари все послеобеда пробеседовал с глазу на глаз.
- Ну, что же тебе сказали? - спросила та его, разумеется, первое же
слово.
- Да ничего еще пока не сказали, обещали только справиться.
Ответ этот мало успокоил Мари.
- Я вовсе не злая по натуре женщина, - заговорила она, - но, ей-богу,
выхожу из себя, когда слышу, что тут происходит. Вообрази себе, какой-то там
один из важных особ стал обвинять министра народного просвещения, что что-то
такое было напечатано. Тот и возражает на это: "Помилуйте, говорит, да это в
евангелии сказано!.." Вдруг этот господин говорит: "Так неужели, говорит, вы
думаете, что евангелия не следовало бы запретить, если бы оно не было так
распространено!"
Вихров покатился со смеху.
- Это уж, я думаю, и выдумано даже, - проговорил он.
- Se non e vero, e ben trovato*, - подхватила Мари, - про цензоров
опять что рассказывают, поверить невозможно: один из них, например, у одного
автора, у которого татарин говорит: "клянусь моим пророком!" - переменил и
поставил: "клянусь моим лжепророком!", и вышло, татарин говорит, что он
клянется лжепророком!
______________
* Если это и неверно, то хорошо придумано (итал.).
- Но зачем же он это сделал? - спросил Вихров, сначала и не поняв.
- А затем, что как же в печати можно сказать, что Магомет - пророк, а
надобно, чтобы все, даже мусульмане, в печати говорили, что он лжепророк.
Хорошо тоже насчет пророка отличилась эта отвратительная газета "Северная
Пчела"; оперу "Пророк"{159} у нас запретили называть этим именем, а назвали
"Осада Гента". Вдруг господин Булгарин в одной из своих пошленьких статеек
пишет, что в Петербурге давали оперу "Осада Гента", неправильно за границей
называемую "Пророком".
- Все это показывает, что заниматься литературой надо и мысль покинуть!
- произнес Вихров.
- Совершенно надо покинуть, какая тут литература!
- Но что же делать, Мари, так жить и ничем не заниматься - со скуки
умрешь или сопьешься!
- Читай больше, занимайся музыкой; пройдет же когда-нибудь это время,
не все же будет так!
Вихров сидел, понурив голову.
- Останусь я здесь в Петербурге, Мари, и буду ходить к вам каждый
вечер, - произнес он.
- Оставайся здесь и ходи к нам, - повторила она. На лице ее как бы в
одно и то же время отразилось удовольствие и маленький страх.
- И будем мы с вами в карты играть!
- И будем в карты играть; я очень рада не слышать разговора разных
господ, которые являются к моему супругу и ужас что говорят!
- Так так и сделаем! - сказал Вихров, вставая и целуя у Мари руку.
- Сделаем! Сделаем! - говорила она ему опять как бы несколько
нерешительным тоном.
XXI
УЧАСТЬ РЕШЕНА
Вихров с нетерпением ожидал часа обеда Абреева, чтобы поскорее узнать
от него о предназначенной ему участи. Он в продолжение длинно тянущегося дня
заходил к Мари, сидел у ней по крайней мере часа три, гулял по Невскому,
заходил в Казанский собор. Наконец приблизились вожделенные пять часов.
Вихров за