благоговением, Живин - с
солидностью и степенностью. Вихров, когда молебен кончился, обратился к
казначею:
- Батюшка, я могу видеть самые мощи? Они, кажется, не под спудом?
- Можете, - отвечал казначей и посмотрел на худого монаха. Тот подошел
к раке, отпер ее висевшим у него на поясе ключом и с помощью казначея
приподнял крышку, а сей последний раскрыл немного и самую пелену на мощах, и
Вихров увидел довольно темную и, как ему показалось, не сухую даже грудь
человеческую. Трепет объял его; у него едва достало смелости наклониться и
прикоснуться губами к священным останкам. За ним приложились и все прочие, и
крышка раки снова опустилась и заперлась.
- Ночуете, полагаю? - спросил их казначей.
- Ночуем, уж позвольте келейку, - отвечал Захаревский.
- Есть много свободных, - отвечал монах. - Теперь погуляйте пока в
нашем монастырском саду, потом просим милости и за нашу трапезу монашескую,
не скушаете ли чего-нибудь.
Путники наши поблагодарили его за это приглашение и пошли в сад,
который сам собой не представлял ничего, кроме кустов смородины и малины; но
вид из него был божественный. Угодник, по преданию, сам выбирал это место
для поселения своего; монастырь стоял на обрыве крутой горы, подошва которой
уходила в озеро, раскидывающееся от монастыря верст на пятнадцать кругом. В
настоящий день оно было гладко, как стекло, и только местами на нем чернели
рыбачьи лодочки. Над озером и над монастырем, в воздухе, стояла как бы сетка
какая облачная.
- Что это, дым, что ли? - спросил Вихров.
- Нет, это мошкара озерная, - отвечал старик Захаревский.
Вскоре затем раздался звон в небольшой колокол: это сзывали к ужину.
Вихров увидел, что из разных келий потянулись монахи; они все на этот раз
были в черных подрясниках и все умылись и причесались. Трапеза происходила в
длинной комнате, с священною живописью на стенках; посредине ее был накрыт
грубой скатертью стол; перед каждым монахом стоял прибор, хлеб и ставец с
квасом. При входе Вихрова и его спутников монахи пели речитативом
передобеденную молитву. Наконец, все уселись, и казначей гостям своим
предложил почетные места около себя; подали щи из рыбы и потом кашу. Квас и
хлеб, как и во всех наших монастырях, оказались превосходными. Вихров стал
прислушиваться к разговору между монахами.
- Под Тиньковым ничего ныне рыбы не попало, ни щеки!.. - говорил один
монах другому.
- А в прежние-то годы сколько зачерпывали тут, - отвечал ему товарищ
его.
- Всего ныне в умаленьи стало: и рыбы и птицы, - продолжал первый
монах.
- В низях-то куда земля мягче пошла - порох! - толковали в другом
месте.
Все это Вихрову очень понравилось: никакого ханжества, ни притворной
святости не было видно, а являлась одна только простая и трудолюбивая жизнь.
После ужина их отвели в гостиницу и каждому хотели было дать по
отдельной комнате; но богомольцы наши разместились так, что Захаревский с
дочерью заняли маленькое отделение, а Живин и Вихров легли в одной комнате.
Первый, как человек, привыкший делать большие прогулки, сейчас же
захрапел; но у Вихрова сделалось такое волнение в крови, что он не мог
заснуть всю ночь, и едва только забрезжилась заря, как он оделся и вышел в
монастырский сад. Там он услыхал, что его кличут по имени. Это звала его
Юлия, сидевшая в довольно н
солидностью и степенностью. Вихров, когда молебен кончился, обратился к
казначею:
- Батюшка, я могу видеть самые мощи? Они, кажется, не под спудом?
- Можете, - отвечал казначей и посмотрел на худого монаха. Тот подошел
к раке, отпер ее висевшим у него на поясе ключом и с помощью казначея
приподнял крышку, а сей последний раскрыл немного и самую пелену на мощах, и
Вихров увидел довольно темную и, как ему показалось, не сухую даже грудь
человеческую. Трепет объял его; у него едва достало смелости наклониться и
прикоснуться губами к священным останкам. За ним приложились и все прочие, и
крышка раки снова опустилась и заперлась.
- Ночуете, полагаю? - спросил их казначей.
- Ночуем, уж позвольте келейку, - отвечал Захаревский.
- Есть много свободных, - отвечал монах. - Теперь погуляйте пока в
нашем монастырском саду, потом просим милости и за нашу трапезу монашескую,
не скушаете ли чего-нибудь.
Путники наши поблагодарили его за это приглашение и пошли в сад,
который сам собой не представлял ничего, кроме кустов смородины и малины; но
вид из него был божественный. Угодник, по преданию, сам выбирал это место
для поселения своего; монастырь стоял на обрыве крутой горы, подошва которой
уходила в озеро, раскидывающееся от монастыря верст на пятнадцать кругом. В
настоящий день оно было гладко, как стекло, и только местами на нем чернели
рыбачьи лодочки. Над озером и над монастырем, в воздухе, стояла как бы сетка
какая облачная.
- Что это, дым, что ли? - спросил Вихров.
- Нет, это мошкара озерная, - отвечал старик Захаревский.
Вскоре затем раздался звон в небольшой колокол: это сзывали к ужину.
Вихров увидел, что из разных келий потянулись монахи; они все на этот раз
были в черных подрясниках и все умылись и причесались. Трапеза происходила в
длинной комнате, с священною живописью на стенках; посредине ее был накрыт
грубой скатертью стол; перед каждым монахом стоял прибор, хлеб и ставец с
квасом. При входе Вихрова и его спутников монахи пели речитативом
передобеденную молитву. Наконец, все уселись, и казначей гостям своим
предложил почетные места около себя; подали щи из рыбы и потом кашу. Квас и
хлеб, как и во всех наших монастырях, оказались превосходными. Вихров стал
прислушиваться к разговору между монахами.
- Под Тиньковым ничего ныне рыбы не попало, ни щеки!.. - говорил один
монах другому.
- А в прежние-то годы сколько зачерпывали тут, - отвечал ему товарищ
его.
- Всего ныне в умаленьи стало: и рыбы и птицы, - продолжал первый
монах.
- В низях-то куда земля мягче пошла - порох! - толковали в другом
месте.
Все это Вихрову очень понравилось: никакого ханжества, ни притворной
святости не было видно, а являлась одна только простая и трудолюбивая жизнь.
После ужина их отвели в гостиницу и каждому хотели было дать по
отдельной комнате; но богомольцы наши разместились так, что Захаревский с
дочерью заняли маленькое отделение, а Живин и Вихров легли в одной комнате.
Первый, как человек, привыкший делать большие прогулки, сейчас же
захрапел; но у Вихрова сделалось такое волнение в крови, что он не мог
заснуть всю ночь, и едва только забрезжилась заря, как он оделся и вышел в
монастырский сад. Там он услыхал, что его кличут по имени. Это звала его
Юлия, сидевшая в довольно н