нный
еще в муке, сидел на солнышке и чинил себе сапоги. Мельница шумела всеми
своими двенадцатью поставами; вода с шумом рвалась через загородь; омут
виднелся, черный, как сажа. Путешественники наши подошли к старику-монаху.
Юлию очень мучила жажда от ходьбы, а может быть, и оттого, что она опиралась
на руку весьма приятного ей кавалера.
- Пить, пить, пить! - кричала она, желая представить пигалицу.
- Дедушка, дай барышне напиться водицы, а я тебе за это грибы отдам, -
говорил Живин, кладя старику в подол кафтана все грибы.
- А вы не хотите беречь грибов - смотрите! - погрозила ему Юлия
пальцем.
- Что мне теперь; беречь для вас ничего уж я не стану! - шутил Живин.
Старик между тем взял грибы, ушел с ними на мельницу, откуда принес
ковшичек, зачерпнул им воды и подал. Все напились.
- Вы давно, дедушка, в монастыре? - спросил его Вихров.
- Давно; двадцать вот уж годов при одной мельнице служу, - отвечал
монах немножко сердитым голосом, - я в ней все уставы знаю!.. Что ни
сломайся, николи плотников не зову - все сам!
- А вы из какого звания? - продолжал Вихров.
- Какого звания - мужик простой, служить только богу захотел, - а у нас
тоже житье-то! При монастыре служим, а сапогов не дают; а мука-то ведь тоже
ест их, хуже извести, потому она кислая; а начальство-то не внемлет того:
где хошь бери, хоть воруй у бога - да!.. - бурчал старик. Увидев
подъехавшего старика Захаревского, он поклонился ему. - Вон барин-то
знакомый, - проговорил он, как-то оскаливая от удовольствия рот.
- Что, мы службу застанем в монастыре? - спросил тот.
- Где тут, какая теперь служба, - отвечал опять как бы с сердцем монах,
- настоятель-то в отлучке, а братия вся на работе.
- Ну, может, захватим кого-нибудь! - сказал Захаревский и велел кучеру
ехать.
Молодые люди пошли за ним.
Вихров на прощанье дал монаху рубль.
- Ну вот это благодарю, - сказал тот, а потом сел и опять принялся
починивать сапоги.
Подходя к самому монастырю, путники наши действительно увидели очень
много монахов в поле; некоторые из них в рубашках, а другие в худеньких
черных подрясниках - пахали; двое севцов сеяло, а рыжий монах, в клобуке и
подряснике поновее, должно быть, казначей, стоял у телеги с семянами.
Захаревский послал своего кучеренка к этому монаху; тот ему передал что-то
от барина. Монах кивнул ему в знак согласия головою и быстрыми шагами пошел
к монастырю, - и когда путники наши вошли в монастырскую ограду, он уже
ожидал их на каменном крыльце храма. По званию своему он в самом деле
оказался казначей.
- Молебен угоднику желаете отслужить? - спросил он.
- Непременно-с, непременно, - отвечал старик Захаревский, с трудом
всходя своими старческими ногами на ступеньки.
В Тотском монастыре находились мощи угодника, основавшего самый
монастырь. Вихров никогда не видал мощей и в этот раз решился посмотреть их.
Рака угодника помещалась в маленьком приделе. Она была вся кованая из
серебра; множество лампадок горело над ней. Монах, стоящий при мощах, был
худ, как мертвец. Рыжий казначей сам стал служить молебен, и с некоторою
торжественностью. Старик Захаревский весь молебен стоял на коленях и
беспрестанно кланялся в землю, складывая руки, и несколько раз даже слезы
появлялись на его глазах; Юлия тоже молилась с
еще в муке, сидел на солнышке и чинил себе сапоги. Мельница шумела всеми
своими двенадцатью поставами; вода с шумом рвалась через загородь; омут
виднелся, черный, как сажа. Путешественники наши подошли к старику-монаху.
Юлию очень мучила жажда от ходьбы, а может быть, и оттого, что она опиралась
на руку весьма приятного ей кавалера.
- Пить, пить, пить! - кричала она, желая представить пигалицу.
- Дедушка, дай барышне напиться водицы, а я тебе за это грибы отдам, -
говорил Живин, кладя старику в подол кафтана все грибы.
- А вы не хотите беречь грибов - смотрите! - погрозила ему Юлия
пальцем.
- Что мне теперь; беречь для вас ничего уж я не стану! - шутил Живин.
Старик между тем взял грибы, ушел с ними на мельницу, откуда принес
ковшичек, зачерпнул им воды и подал. Все напились.
- Вы давно, дедушка, в монастыре? - спросил его Вихров.
- Давно; двадцать вот уж годов при одной мельнице служу, - отвечал
монах немножко сердитым голосом, - я в ней все уставы знаю!.. Что ни
сломайся, николи плотников не зову - все сам!
- А вы из какого звания? - продолжал Вихров.
- Какого звания - мужик простой, служить только богу захотел, - а у нас
тоже житье-то! При монастыре служим, а сапогов не дают; а мука-то ведь тоже
ест их, хуже извести, потому она кислая; а начальство-то не внемлет того:
где хошь бери, хоть воруй у бога - да!.. - бурчал старик. Увидев
подъехавшего старика Захаревского, он поклонился ему. - Вон барин-то
знакомый, - проговорил он, как-то оскаливая от удовольствия рот.
- Что, мы службу застанем в монастыре? - спросил тот.
- Где тут, какая теперь служба, - отвечал опять как бы с сердцем монах,
- настоятель-то в отлучке, а братия вся на работе.
- Ну, может, захватим кого-нибудь! - сказал Захаревский и велел кучеру
ехать.
Молодые люди пошли за ним.
Вихров на прощанье дал монаху рубль.
- Ну вот это благодарю, - сказал тот, а потом сел и опять принялся
починивать сапоги.
Подходя к самому монастырю, путники наши действительно увидели очень
много монахов в поле; некоторые из них в рубашках, а другие в худеньких
черных подрясниках - пахали; двое севцов сеяло, а рыжий монах, в клобуке и
подряснике поновее, должно быть, казначей, стоял у телеги с семянами.
Захаревский послал своего кучеренка к этому монаху; тот ему передал что-то
от барина. Монах кивнул ему в знак согласия головою и быстрыми шагами пошел
к монастырю, - и когда путники наши вошли в монастырскую ограду, он уже
ожидал их на каменном крыльце храма. По званию своему он в самом деле
оказался казначей.
- Молебен угоднику желаете отслужить? - спросил он.
- Непременно-с, непременно, - отвечал старик Захаревский, с трудом
всходя своими старческими ногами на ступеньки.
В Тотском монастыре находились мощи угодника, основавшего самый
монастырь. Вихров никогда не видал мощей и в этот раз решился посмотреть их.
Рака угодника помещалась в маленьком приделе. Она была вся кованая из
серебра; множество лампадок горело над ней. Монах, стоящий при мощах, был
худ, как мертвец. Рыжий казначей сам стал служить молебен, и с некоторою
торжественностью. Старик Захаревский весь молебен стоял на коленях и
беспрестанно кланялся в землю, складывая руки, и несколько раз даже слезы
появлялись на его глазах; Юлия тоже молилась с