ого-то частью
идолопоклоннического, а частью и азиатского характера. Девушки и молодые
женщины выходили на гулянку в своих шелковых сарафанах, душегрейках, в
бархатных и дородоровых кичках с жемчужными поднизями, спускающимися иногда
ниже глаз, и, кроме того, у каждой из них был еще веер в руках, которым они
и закрывали остальную часть лица. Все они, молодые и немолодые, красивые и
некрасивые, были набелены и нарумянены и, став в круг, ходили и пели: "Ой,
Дунай ты, мой Дунай, сын Иванович Дунай!" или: "Ой, Дидо-Ладо, вытопчем,
вытопчем!" Около этих хороводов ходили также и молодые парни из купцов и
мещан, в длинных сюртуках своих и чуйках. Несколько поодаль от всего этого
стояли обыкновенно семинаристы и молодые приказные. В настоящий день
повторилось то же самое. Друзья наши, подойдя к хороводам, стали невдалеке
от приказных. Солнце начинало уже садиться, хороводы все громче и громче
принимались петь; между женщинами стали появляться и мужчины. Наконец
потухла и заря, в хороводах послышались крики и визги; под гору с валов
стали сбегать по две, по три фигуры мужчин и женщин и пропадать затем в
дальних оврагах. Видимо было, что все, что совершается любовного и
сердечного в купеческом и мещанском обществе, все это происходило на этих
гульбищах. Здесь ни мать, ни отец не могли досмотреть или остановить своей
дочери, ни муж даже жены своей, потому что темно было: гуляй, душа, как
хочется!.. Кергель похвастался и обещал тут именно и добыть какую-нибудь
любовь для Вихрова, и с этой целью все они и стояли около хороводов часов до
двенадцати. Кергель подходил то к одному из них, то к другому, постоит,
скажет несколько слов и отойдет.
- Ну, что же? - спрашивал его Вихров насмешливо.
- Нет, нельзя тут, - отвечал Кергель и, отправляясь к третьей группе,
там тоже постоит, а около некоторых не скажет даже ничего и отойдет.
- Я говорил, что ничего не добьешься, - бормотал он с досадой.
- Как вы говорили, не добьетесь?.. Напротив, вы говорили, что добьетесь
непременно! - подтрунивал над ним Вихров.
- Ну, черт с ним, с его обещанием, поедемте лучше ко мне выпить! -
произнес Живин.
- А мне нельзя, господа, извините, - проговорил Кергель.
- Куда же вы? К барышне, верно, какой-нибудь едете, стихи свои читать?
- спросил его Вихров.
- Может быть, и заеду еще куда-нибудь! - отвечал Кергель и сейчас же
поспешил уехать: он очень, кажется, сконфузился, что не исполнил данного им
обещания.
- Едем ко мне, душа моя, - повторял все свое Живин.
- Но, друг мой милый, - произнес Вихров, - я хочу любви!
- Там увидим! - проговорил с каким-то ударением Живин.
Поехали.
На квартире у Живина они сейчас же принялись пить водку, так как, по
высокой честности его и недостаточности состояния, у него никогда ничего,
кроме водки, не было.
- У Кергеля этого, брат, всегда фраза, везде и во всем, а настоящего
дела нет! - говорил сильно уже подвыпивший Живин.
- А у тебя не фраза? - спросил его Вихров мрачно и тоже запинающимся
несколько языком.
- Нет, не фраза, только знаешь что? Бросим, брат, это, плюнем.
- Нет, не брошу! - возразил Вихров. - Меня тут вот давит, душит; хочу
делать все гадости и все мерзости! Видит бог, - продолжал он, ударяя себя в
грудь, - я рожден не для разврата и порока, а для дела, но как тут быть,
если моего
идолопоклоннического, а частью и азиатского характера. Девушки и молодые
женщины выходили на гулянку в своих шелковых сарафанах, душегрейках, в
бархатных и дородоровых кичках с жемчужными поднизями, спускающимися иногда
ниже глаз, и, кроме того, у каждой из них был еще веер в руках, которым они
и закрывали остальную часть лица. Все они, молодые и немолодые, красивые и
некрасивые, были набелены и нарумянены и, став в круг, ходили и пели: "Ой,
Дунай ты, мой Дунай, сын Иванович Дунай!" или: "Ой, Дидо-Ладо, вытопчем,
вытопчем!" Около этих хороводов ходили также и молодые парни из купцов и
мещан, в длинных сюртуках своих и чуйках. Несколько поодаль от всего этого
стояли обыкновенно семинаристы и молодые приказные. В настоящий день
повторилось то же самое. Друзья наши, подойдя к хороводам, стали невдалеке
от приказных. Солнце начинало уже садиться, хороводы все громче и громче
принимались петь; между женщинами стали появляться и мужчины. Наконец
потухла и заря, в хороводах послышались крики и визги; под гору с валов
стали сбегать по две, по три фигуры мужчин и женщин и пропадать затем в
дальних оврагах. Видимо было, что все, что совершается любовного и
сердечного в купеческом и мещанском обществе, все это происходило на этих
гульбищах. Здесь ни мать, ни отец не могли досмотреть или остановить своей
дочери, ни муж даже жены своей, потому что темно было: гуляй, душа, как
хочется!.. Кергель похвастался и обещал тут именно и добыть какую-нибудь
любовь для Вихрова, и с этой целью все они и стояли около хороводов часов до
двенадцати. Кергель подходил то к одному из них, то к другому, постоит,
скажет несколько слов и отойдет.
- Ну, что же? - спрашивал его Вихров насмешливо.
- Нет, нельзя тут, - отвечал Кергель и, отправляясь к третьей группе,
там тоже постоит, а около некоторых не скажет даже ничего и отойдет.
- Я говорил, что ничего не добьешься, - бормотал он с досадой.
- Как вы говорили, не добьетесь?.. Напротив, вы говорили, что добьетесь
непременно! - подтрунивал над ним Вихров.
- Ну, черт с ним, с его обещанием, поедемте лучше ко мне выпить! -
произнес Живин.
- А мне нельзя, господа, извините, - проговорил Кергель.
- Куда же вы? К барышне, верно, какой-нибудь едете, стихи свои читать?
- спросил его Вихров.
- Может быть, и заеду еще куда-нибудь! - отвечал Кергель и сейчас же
поспешил уехать: он очень, кажется, сконфузился, что не исполнил данного им
обещания.
- Едем ко мне, душа моя, - повторял все свое Живин.
- Но, друг мой милый, - произнес Вихров, - я хочу любви!
- Там увидим! - проговорил с каким-то ударением Живин.
Поехали.
На квартире у Живина они сейчас же принялись пить водку, так как, по
высокой честности его и недостаточности состояния, у него никогда ничего,
кроме водки, не было.
- У Кергеля этого, брат, всегда фраза, везде и во всем, а настоящего
дела нет! - говорил сильно уже подвыпивший Живин.
- А у тебя не фраза? - спросил его Вихров мрачно и тоже запинающимся
несколько языком.
- Нет, не фраза, только знаешь что? Бросим, брат, это, плюнем.
- Нет, не брошу! - возразил Вихров. - Меня тут вот давит, душит; хочу
делать все гадости и все мерзости! Видит бог, - продолжал он, ударяя себя в
грудь, - я рожден не для разврата и порока, а для дела, но как тут быть,
если моего