а, вследствие своего недовоспитания, не любит и
удовольствия в том не находит; искусств, чтобы ими заняться, никаких не
знает; детей у нее нет, к хозяйству тоже не приучена особенно!.. Что же ей
остается после этого делать в жизни? Одно: практиковаться в известных
отношениях с мужчинами!
- Это так, верно, - согласился Живин.
- Эти отношения, - развивал Вихров далее свою мысль, - она, вероятно
бы, поддержала всю жизнь с одним мужчиной, но что же делать, если случилось
так, что она, например, полюбила мужа - вышел негодяй, она полюбила другого
- тоже негодяй, третьего - и тот негодяй.
- То есть это и ты негодяй против нее? - спросил Живин.
- И я против нее негодяй. Таких женщин не одна она, а сотни, тысячи, и
еще к большему их оправданию надобно сказать, что они никогда не изменяют
первые, а только ни минуты не остаются в долгу, когда им изменяют, именно
потому, что им решительно делать нечего без любви к мужчине.
Живин очень хорошо понимал, что огорчение и озлобление говорило в этом
случае устами приятеля.
- Нет, брат, не от души ты все это говоришь, - произнес он, - и если ты
так во всем ее оправдываешь, ну так женись на ней, - прибавил он и сделал
лукавый взгляд.
- И женился бы непременно, если бы не думал себя посвятить литературе,
ради которой никем и ничем не хочу себя связывать, - отвечал Вихров.
- А что, из Питера об романе все еще нет ничего? - спросил Живин.
- Ни звука, ни строчки, - отвечал Вихров.
- Да ты бы, братец, написал кому-нибудь, чтобы справился там; неужели у
тебя никого нет знакомых в Петербурге? - говорил, почти горячась, Живин.
- Никого, - отвечал Вихров протяжно, - есть одна дама, которая недавно
приехала в Петербург... некто madame Эйсмонд.
- Это та, о которой ты мне рассказывал?
- Да, и я от нее получил вот письмо.
И Вихров с этими словами достал из письменного стола письмо и начал его
читать Живину:
"Мой добрый Поль!
По возвращении из-за границы первым моим желанием было узнать, где ты и
что ты поделываешь, но от кого было это проведать, решительно недоумевала. К
счастию, к нам приехал один наш общий знакомый: полковник Абреев. Он, между
прочим, рассказал, что ты у него купил имение и теперь живешь в этом имении;
меня, признаюсь, огорчило это известие до глубины души. Неужели ты, с твоим
умом, с твоим образованием, с твоим взглядом на вещи, желаешь погребсти себя
в нашей ужасной провинции? Припомни, например, Еспера Иваныча, который
погубил даже здоровье жизнью своею в захолустье. Или, может быть, тебя
привязывает к деревне близость известной особы? Я тебя, по старой нашей
дружбе, хочу предостеречь в этом случае: особа эта очень милая и прелестная
женщина, когда держишься несколько вдали от нее, но вряд ли она будет такая,
когда сделается чьей бы то ни было женою; у ней, как у Януса{134}, два лица:
одно очень доброе и любящее, а другое построже и посердитей. Все это я тебе
говорю по непритворному желанию тебе счастья и успехов в жизни и молю бога
об одном, чтобы ты вышел на свойственную тебе стезю. Глубоко и искренно тебе
преданная и любящая".
- Вот этой-то госпоже я и думаю написать, - заключил Вихров, - тем
более, что она и прежде всегда ободряла во мне стремление быть ученым и
литератором.
- Напиши! Кроме того, по письму-то видно, что она и неравнодушна к
тебе.
удовольствия в том не находит; искусств, чтобы ими заняться, никаких не
знает; детей у нее нет, к хозяйству тоже не приучена особенно!.. Что же ей
остается после этого делать в жизни? Одно: практиковаться в известных
отношениях с мужчинами!
- Это так, верно, - согласился Живин.
- Эти отношения, - развивал Вихров далее свою мысль, - она, вероятно
бы, поддержала всю жизнь с одним мужчиной, но что же делать, если случилось
так, что она, например, полюбила мужа - вышел негодяй, она полюбила другого
- тоже негодяй, третьего - и тот негодяй.
- То есть это и ты негодяй против нее? - спросил Живин.
- И я против нее негодяй. Таких женщин не одна она, а сотни, тысячи, и
еще к большему их оправданию надобно сказать, что они никогда не изменяют
первые, а только ни минуты не остаются в долгу, когда им изменяют, именно
потому, что им решительно делать нечего без любви к мужчине.
Живин очень хорошо понимал, что огорчение и озлобление говорило в этом
случае устами приятеля.
- Нет, брат, не от души ты все это говоришь, - произнес он, - и если ты
так во всем ее оправдываешь, ну так женись на ней, - прибавил он и сделал
лукавый взгляд.
- И женился бы непременно, если бы не думал себя посвятить литературе,
ради которой никем и ничем не хочу себя связывать, - отвечал Вихров.
- А что, из Питера об романе все еще нет ничего? - спросил Живин.
- Ни звука, ни строчки, - отвечал Вихров.
- Да ты бы, братец, написал кому-нибудь, чтобы справился там; неужели у
тебя никого нет знакомых в Петербурге? - говорил, почти горячась, Живин.
- Никого, - отвечал Вихров протяжно, - есть одна дама, которая недавно
приехала в Петербург... некто madame Эйсмонд.
- Это та, о которой ты мне рассказывал?
- Да, и я от нее получил вот письмо.
И Вихров с этими словами достал из письменного стола письмо и начал его
читать Живину:
"Мой добрый Поль!
По возвращении из-за границы первым моим желанием было узнать, где ты и
что ты поделываешь, но от кого было это проведать, решительно недоумевала. К
счастию, к нам приехал один наш общий знакомый: полковник Абреев. Он, между
прочим, рассказал, что ты у него купил имение и теперь живешь в этом имении;
меня, признаюсь, огорчило это известие до глубины души. Неужели ты, с твоим
умом, с твоим образованием, с твоим взглядом на вещи, желаешь погребсти себя
в нашей ужасной провинции? Припомни, например, Еспера Иваныча, который
погубил даже здоровье жизнью своею в захолустье. Или, может быть, тебя
привязывает к деревне близость известной особы? Я тебя, по старой нашей
дружбе, хочу предостеречь в этом случае: особа эта очень милая и прелестная
женщина, когда держишься несколько вдали от нее, но вряд ли она будет такая,
когда сделается чьей бы то ни было женою; у ней, как у Януса{134}, два лица:
одно очень доброе и любящее, а другое построже и посердитей. Все это я тебе
говорю по непритворному желанию тебе счастья и успехов в жизни и молю бога
об одном, чтобы ты вышел на свойственную тебе стезю. Глубоко и искренно тебе
преданная и любящая".
- Вот этой-то госпоже я и думаю написать, - заключил Вихров, - тем
более, что она и прежде всегда ободряла во мне стремление быть ученым и
литератором.
- Напиши! Кроме того, по письму-то видно, что она и неравнодушна к
тебе.