- Вот вздор какой!
- Кажется, неравнодушна, - повторил Живин. - Ты, однако, Кергелю
говорил, что ужо приедешь к нам в город на хороводы.
- Непременно.
- И мы так, значит, сделаем: прежде всего в погребок; там потолкуем и
выпьем!
- Выпьем и потолкуем! - согласился Вихров; он последнее время все чаще
и чаще стал предаваться этого рода развлечению с приятелями. Те делали это
больше по привычке, а он - с горя, в котором большую роль играла печаль об
Фатеевой, а еще и больше того то, что из Петербурга не было никакого
известия об его произведениях.
По отъезде приятеля Вихров несколько времени ходил по комнате, потом
сел и стал писать письмо Мари, в котором извещал ее, что с известной особой
он даже не видится, так как между ними все уже покончено; а потом, описав
ей, чем он был занят последнее время, умолял ее справиться, какая участь
постигла его произведения в редакции. К письму этому он приложил самые
рукописи романа и повести, прося Мари прочесть и сказать ему свое
откровенное мнение об его творениях. Отправив все это в городе на почту,
Вихров проехал затем в погребок, который состоял всего из одной только
маленькой и грязной комнатки, но тем не менее пользовался большою
известностью во всем уезде: не было, я думаю, ни одного чиновника, ни одного
помещика, который бы хоть раз в жизни не пивал в этом погребке, в котором и
устроено было все так, что ничего другого нельзя было делать, как только
пить: сидеть можно было только около единственного стола, на котором всегда
обыкновенно пили, и съесть чего-нибудь можно было достать такого, что
возбуждает жажду пить, каковы: селедка, икра... Для наших друзей хозяин
простер свою любезность до того, что в своем собственном самоваре
приготовлял им глинтвейн, которым они в настоящее время заменили жженку, так
как с ним было меньше возни и он не так был приторен. Кергель и Живин сидели
уже перед единственным столом в погребе, когда Вихров вошел к ним.
- Самовар! - крикнул сейчас же Кергель.
Самовар с приготовленным в нем глинтвейном внес сам хозяин. Вихров сел
на пустое место перед столом; лицо у него в одно и то же время было грустное
и озлобленное.
- Я сегодня хочу пить много! - сказал он.
- Сколько угодно, душа моя, сколько угодно! - отвечал Кергель, разливая
глинтвейн по стаканам.
Вихров залпом выпил свой стакан.
- Ну-с, так вы нам сегодня устроите рандеву, - обратился он с развязным
видом к Кергелю.
- Постараюсь от всей души! - отвечал тот, пожимая плечами.
- Непременно должен устроить, - подхватил и Живин. Он думал, что это
все-таки поразвеселит Павла.
- Строго здесь ужасно, ужас как строго! - воскликнул Кергель. - Я вот
лет десять бьюсь тут, ничего путного не могу достать.
- Без отговорок; вы ведь обещали, - повторил Вихров.
- Постараюсь, - повторил еще раз Кергель. - Ну, однако, пора, - сказал
он, - солнце уже садится.
Самовар между тем весь до дна был кончен. Приятели выпили по крайней
мере стакана по четыре крепчайшего глинтвейна и вышли из погребка, немного
пошатываясь. Взявшись все трое под руку, пошли они по городу, а экипажам
своим велели ехать сзади себя. Цель, куда, собственно, они стремились, были
хороводы, которые водили на городских валах мещанские девушки и молодые
женщины. Забава эта была весьма древняя и исполненная как
- Кажется, неравнодушна, - повторил Живин. - Ты, однако, Кергелю
говорил, что ужо приедешь к нам в город на хороводы.
- Непременно.
- И мы так, значит, сделаем: прежде всего в погребок; там потолкуем и
выпьем!
- Выпьем и потолкуем! - согласился Вихров; он последнее время все чаще
и чаще стал предаваться этого рода развлечению с приятелями. Те делали это
больше по привычке, а он - с горя, в котором большую роль играла печаль об
Фатеевой, а еще и больше того то, что из Петербурга не было никакого
известия об его произведениях.
По отъезде приятеля Вихров несколько времени ходил по комнате, потом
сел и стал писать письмо Мари, в котором извещал ее, что с известной особой
он даже не видится, так как между ними все уже покончено; а потом, описав
ей, чем он был занят последнее время, умолял ее справиться, какая участь
постигла его произведения в редакции. К письму этому он приложил самые
рукописи романа и повести, прося Мари прочесть и сказать ему свое
откровенное мнение об его творениях. Отправив все это в городе на почту,
Вихров проехал затем в погребок, который состоял всего из одной только
маленькой и грязной комнатки, но тем не менее пользовался большою
известностью во всем уезде: не было, я думаю, ни одного чиновника, ни одного
помещика, который бы хоть раз в жизни не пивал в этом погребке, в котором и
устроено было все так, что ничего другого нельзя было делать, как только
пить: сидеть можно было только около единственного стола, на котором всегда
обыкновенно пили, и съесть чего-нибудь можно было достать такого, что
возбуждает жажду пить, каковы: селедка, икра... Для наших друзей хозяин
простер свою любезность до того, что в своем собственном самоваре
приготовлял им глинтвейн, которым они в настоящее время заменили жженку, так
как с ним было меньше возни и он не так был приторен. Кергель и Живин сидели
уже перед единственным столом в погребе, когда Вихров вошел к ним.
- Самовар! - крикнул сейчас же Кергель.
Самовар с приготовленным в нем глинтвейном внес сам хозяин. Вихров сел
на пустое место перед столом; лицо у него в одно и то же время было грустное
и озлобленное.
- Я сегодня хочу пить много! - сказал он.
- Сколько угодно, душа моя, сколько угодно! - отвечал Кергель, разливая
глинтвейн по стаканам.
Вихров залпом выпил свой стакан.
- Ну-с, так вы нам сегодня устроите рандеву, - обратился он с развязным
видом к Кергелю.
- Постараюсь от всей души! - отвечал тот, пожимая плечами.
- Непременно должен устроить, - подхватил и Живин. Он думал, что это
все-таки поразвеселит Павла.
- Строго здесь ужасно, ужас как строго! - воскликнул Кергель. - Я вот
лет десять бьюсь тут, ничего путного не могу достать.
- Без отговорок; вы ведь обещали, - повторил Вихров.
- Постараюсь, - повторил еще раз Кергель. - Ну, однако, пора, - сказал
он, - солнце уже садится.
Самовар между тем весь до дна был кончен. Приятели выпили по крайней
мере стакана по четыре крепчайшего глинтвейна и вышли из погребка, немного
пошатываясь. Взявшись все трое под руку, пошли они по городу, а экипажам
своим велели ехать сзади себя. Цель, куда, собственно, они стремились, были
хороводы, которые водили на городских валах мещанские девушки и молодые
женщины. Забава эта была весьма древняя и исполненная как