допускающим ни малейшего возражения, произнес:
- Разумеется, за границу, что ж тут больше делать!
Мари поблагодарила его за это только взглядом.
При отъезде m-me Эйсмонд Ришар дал ей письмо к одному своему другу,
берлинскому врачу, которого прямо просил посоветовать этой даме
пользоваться, где только она сама пожелает и в какой только угодно ей
местности. Ришар предполагал, что Мари стремится к какому-нибудь предмету
своей привязанности за границу. Он очень хорошо и очень уж давно видел и
понимал, что m-r Эйсмонд и m-me Эйсмонд были, как он выражался, без
взаимного нравственного сродства, так как одна была женщина умная, а другой
был мужчина глупый.
Пока Эйсмонды были за границей, Ришар довольно часто получал об них
известия от своего берлинского друга, который в последнем письме своем, на
вопрос Ришара: что, нашла ли m-me Эйсмонд какое-нибудь себе облегчение и
развлечение в путешествии, отвечал, что нет, и что, напротив, она страдает,
и что главная причина ее страданий - это почти явное отвращение ее к мужу,
так что она малейшей ласки его боится. Прочитав это известие, Ришар
улыбнулся самодовольно. Он много и часто имел такие случаи в своей
петербургской практике и знал, как тут поступать.
Получив от Мари пригласительную записку, он на другой же день и с
удовольствием поехал к ней.
Когда он входил в комнату Мари, она в это время внимательно писала
какое-то письмо, которое, при его приходе, сейчас же поспешила спрятать.
- О, - сказал доктор, беря ее за руку и всматриваясь в ее лицо, - вы
мало же поправились за границей, мало!
- Да, мне все нездоровилось, - отвечала Мари.
Затем они уселись. Доктор продолжал внимательно смотреть в глаза Мари.
- Если человек хочет себя мучить нравственно, - начал он протяжно и с
ударением, - то никакой воздух, никакая диэтика, никакая медицина ему не
поможет...
Проговоря это, Ришар на некоторое время остановился, как бы ожидая, что
не скажет ли что-нибудь сама Мари, но она молчала.
- А если этот человек и открыть не хочет никому причины своего горя, то
его можно считать почти неизлечимым, - заключил Ришар и мотнул Мари с укором
головой.
- Какую же сказать причину, когда у меня ее никакой нет! - отвечала та
и как-то при этом саркастически улыбнулась.
- Одна ваша теперешняя улыбка говорит, что она сама у вас есть! -
подхватил доктор.
Мари почти сердито отвернулась от него и стала смотреть в окно на
улицу.
Доктор, однако, не сробел от этого я только несколько переменил предмет
разговора.
- А Евгений Петрович здоров? - спросил он после некоторого молчания.
- Здоров, - отвечала Мари как-то односложно, - он там у себя в номере,
- прибавила она, показывая на соседнюю комнату.
Доктор взглянул по направлению ее руки и потом, после некоторого
молчания, опять протяжно и почти вполголоса прибавил:
- А что, у вас с ним нет никаких неприятностей?
Мари при этом невольно взмахнула на Ришара глазами.
- Какие же у меня могут с ним быть особенные неприятности? - произнесла
она и постаралась засмеяться.
Доктор ничего ей на это не сказал, а только поднял вверх свои черные
брови и думал; вряд ли он не соображал в эти минуты, с какой бы еще стороны
тронуть эту даму, чтобы вызнать ее суть.
- Дайте мне ваш пульс, - сказал он вдруг и, взяв М
- Разумеется, за границу, что ж тут больше делать!
Мари поблагодарила его за это только взглядом.
При отъезде m-me Эйсмонд Ришар дал ей письмо к одному своему другу,
берлинскому врачу, которого прямо просил посоветовать этой даме
пользоваться, где только она сама пожелает и в какой только угодно ей
местности. Ришар предполагал, что Мари стремится к какому-нибудь предмету
своей привязанности за границу. Он очень хорошо и очень уж давно видел и
понимал, что m-r Эйсмонд и m-me Эйсмонд были, как он выражался, без
взаимного нравственного сродства, так как одна была женщина умная, а другой
был мужчина глупый.
Пока Эйсмонды были за границей, Ришар довольно часто получал об них
известия от своего берлинского друга, который в последнем письме своем, на
вопрос Ришара: что, нашла ли m-me Эйсмонд какое-нибудь себе облегчение и
развлечение в путешествии, отвечал, что нет, и что, напротив, она страдает,
и что главная причина ее страданий - это почти явное отвращение ее к мужу,
так что она малейшей ласки его боится. Прочитав это известие, Ришар
улыбнулся самодовольно. Он много и часто имел такие случаи в своей
петербургской практике и знал, как тут поступать.
Получив от Мари пригласительную записку, он на другой же день и с
удовольствием поехал к ней.
Когда он входил в комнату Мари, она в это время внимательно писала
какое-то письмо, которое, при его приходе, сейчас же поспешила спрятать.
- О, - сказал доктор, беря ее за руку и всматриваясь в ее лицо, - вы
мало же поправились за границей, мало!
- Да, мне все нездоровилось, - отвечала Мари.
Затем они уселись. Доктор продолжал внимательно смотреть в глаза Мари.
- Если человек хочет себя мучить нравственно, - начал он протяжно и с
ударением, - то никакой воздух, никакая диэтика, никакая медицина ему не
поможет...
Проговоря это, Ришар на некоторое время остановился, как бы ожидая, что
не скажет ли что-нибудь сама Мари, но она молчала.
- А если этот человек и открыть не хочет никому причины своего горя, то
его можно считать почти неизлечимым, - заключил Ришар и мотнул Мари с укором
головой.
- Какую же сказать причину, когда у меня ее никакой нет! - отвечала та
и как-то при этом саркастически улыбнулась.
- Одна ваша теперешняя улыбка говорит, что она сама у вас есть! -
подхватил доктор.
Мари почти сердито отвернулась от него и стала смотреть в окно на
улицу.
Доктор, однако, не сробел от этого я только несколько переменил предмет
разговора.
- А Евгений Петрович здоров? - спросил он после некоторого молчания.
- Здоров, - отвечала Мари как-то односложно, - он там у себя в номере,
- прибавила она, показывая на соседнюю комнату.
Доктор взглянул по направлению ее руки и потом, после некоторого
молчания, опять протяжно и почти вполголоса прибавил:
- А что, у вас с ним нет никаких неприятностей?
Мари при этом невольно взмахнула на Ришара глазами.
- Какие же у меня могут с ним быть особенные неприятности? - произнесла
она и постаралась засмеяться.
Доктор ничего ей на это не сказал, а только поднял вверх свои черные
брови и думал; вряд ли он не соображал в эти минуты, с какой бы еще стороны
тронуть эту даму, чтобы вызнать ее суть.
- Дайте мне ваш пульс, - сказал он вдруг и, взяв М