о большая библиотека, - мать тоже не жалела и
давала ему денег на книги, так что чтение сделалось единственным его
занятием и развлечением; но сердце и молодая кровь не могут же оставаться
вечно в покое: за старухой матерью ходила молодая горничная Аннушка,
красавица из себя. Целые вечера проводили они: молодой Имплев - у изголовья
старухи, а Аннушка (юная, цветущая, с скромно и покорно опущенным взором) -
у ее ног. Пламя страсти обоих одновременно возжгло, и в одну ночь оба,
страстные, трепещущие и стыдящиеся, они отдались друг другу. Около десяти
лет почти таилась эта страсть. Всюду проникающий воздух - и тот, кажется, не
знал об ней. Еспер Иваныч только и делал, что умолял Аннушку не
проговориться как-нибудь, - не выдать их любви каким-нибудь неосторожным
взглядом, движением. "Да полноте, барин, разве мне еще не стыднее вашего!" -
успокаивала его Аннушка. Но вдруг ей стала угрожать опасность сделаться
матерью. Сначала она хотела убить себя; Еспер Иваныч этому не противоречил.
Он находил, что этому так и надлежало быть, а то куда же им обоим будет
деваться от стыда; но, благодаря бога, благоразумие взяло верх, и они
положили, что Аннушка притворится больною и уйдет лежать к родной тетке
своей. Еспер Иваныч одарил ту с ног до головы золотом. Между тем старуха
тоже беспокоилась о своей горничной и беспрестанно посылала узнавать: что,
лучше ли ей? Чего стоили эти минуты Есперу Иванычу, видно из того, что он в
35 лет совсем оплешивел и поседел. Наконец Аннушка родила дочку; в ту же
ночь та же тетка увезла младенца почти за 200 верст и подкинула его одной
родственнице. Аннушка, бледная и похудавшая, снова явилась у кровати
старухи, снова началась прежняя жизнь с прежнею страстью и с прежнею
скрытностью.
Но вот старуха умерла!
Еспер Иваныч стал полным распорядителем и себя, и своего состояния.
Аннушка сделалась его ключницей. Никто уже не сомневался в ее положении;
между тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было, слова не смела пикнуть о
своей дочери - она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости,
он скорее согласился бы умереть, чем признаться в известных отношениях с нею
или с какою бы то ни было другою женщиной: по какому-то врожденному и
непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить
целый мир, что он вовсе не знал утех любви и что это никогда для него и не
существовало.
В губернии Имплев пользовался большим весом: его ум, его хорошее
состояние, - у него было около шестисот душ, - его способность сочинять
изворотливые, и всегда несколько колкого свойства, деловые бумаги, - так что
их узнавали в присутственных местах без подписи: "Ну, это имплевские
шпильки!" - говорили там обыкновенно, - все это внушало к нему огромное
уважение. Каждую зиму Еспер Иваныч переезжал из деревни в губернский город.
С ним были знакомы и к нему ездили все богатые дворяне, все высшие
чиновники; но он почти никуда не выезжал и, точно так же, как в Новоселках,
продолжал больше лежать и читать книги. В губернском городе в это время
проживал некто большой барин князь Веснев, съехавший в губернию в
двенадцатом году и оставшийся пока там жить. Жена у него была женщина уже не
первой молодости, но еще прелестнейшая собой, умная, добрая, великодушная, и
исполненная какой-то особенной женской
давала ему денег на книги, так что чтение сделалось единственным его
занятием и развлечением; но сердце и молодая кровь не могут же оставаться
вечно в покое: за старухой матерью ходила молодая горничная Аннушка,
красавица из себя. Целые вечера проводили они: молодой Имплев - у изголовья
старухи, а Аннушка (юная, цветущая, с скромно и покорно опущенным взором) -
у ее ног. Пламя страсти обоих одновременно возжгло, и в одну ночь оба,
страстные, трепещущие и стыдящиеся, они отдались друг другу. Около десяти
лет почти таилась эта страсть. Всюду проникающий воздух - и тот, кажется, не
знал об ней. Еспер Иваныч только и делал, что умолял Аннушку не
проговориться как-нибудь, - не выдать их любви каким-нибудь неосторожным
взглядом, движением. "Да полноте, барин, разве мне еще не стыднее вашего!" -
успокаивала его Аннушка. Но вдруг ей стала угрожать опасность сделаться
матерью. Сначала она хотела убить себя; Еспер Иваныч этому не противоречил.
Он находил, что этому так и надлежало быть, а то куда же им обоим будет
деваться от стыда; но, благодаря бога, благоразумие взяло верх, и они
положили, что Аннушка притворится больною и уйдет лежать к родной тетке
своей. Еспер Иваныч одарил ту с ног до головы золотом. Между тем старуха
тоже беспокоилась о своей горничной и беспрестанно посылала узнавать: что,
лучше ли ей? Чего стоили эти минуты Есперу Иванычу, видно из того, что он в
35 лет совсем оплешивел и поседел. Наконец Аннушка родила дочку; в ту же
ночь та же тетка увезла младенца почти за 200 верст и подкинула его одной
родственнице. Аннушка, бледная и похудавшая, снова явилась у кровати
старухи, снова началась прежняя жизнь с прежнею страстью и с прежнею
скрытностью.
Но вот старуха умерла!
Еспер Иваныч стал полным распорядителем и себя, и своего состояния.
Аннушка сделалась его ключницей. Никто уже не сомневался в ее положении;
между тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было, слова не смела пикнуть о
своей дочери - она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости,
он скорее согласился бы умереть, чем признаться в известных отношениях с нею
или с какою бы то ни было другою женщиной: по какому-то врожденному и
непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить
целый мир, что он вовсе не знал утех любви и что это никогда для него и не
существовало.
В губернии Имплев пользовался большим весом: его ум, его хорошее
состояние, - у него было около шестисот душ, - его способность сочинять
изворотливые, и всегда несколько колкого свойства, деловые бумаги, - так что
их узнавали в присутственных местах без подписи: "Ну, это имплевские
шпильки!" - говорили там обыкновенно, - все это внушало к нему огромное
уважение. Каждую зиму Еспер Иваныч переезжал из деревни в губернский город.
С ним были знакомы и к нему ездили все богатые дворяне, все высшие
чиновники; но он почти никуда не выезжал и, точно так же, как в Новоселках,
продолжал больше лежать и читать книги. В губернском городе в это время
проживал некто большой барин князь Веснев, съехавший в губернию в
двенадцатом году и оставшийся пока там жить. Жена у него была женщина уже не
первой молодости, но еще прелестнейшая собой, умная, добрая, великодушная, и
исполненная какой-то особенной женской