прелести; по рождению своему, княгиня
принадлежала к самому высшему обществу, и Еспер Иваныч, говоря полковнику об
истинном аристократизме, именно ее и имел в виду. Имплева княгиня сначала
совершенно не знала; но так как она одну осень очень уж скучала, и у ней
совершенно не было под руками никаких книг, то ей кто-то сказал, что у
помещика Имплева очень большая библиотека. Княгиня стала просить мужа, чтобы
тот познакомился с ним. Князь исполнил ее желание и сам первый сделал визит
Есперу Иванычу; тот, хоть не очень скоро, тоже приехал к нему. Князя в то
утро не было дома, но княгиня, все время поджидавшая, приняла его. Еспер
Иваныч, войдя и увидя вместо хозяина - хозяйку, ужасно сконфузился; но
княгиня встретила его самым любезным образом и прямо объяснила ему свою
просьбу, чтобы он, бога ради, снабжал ее книгами.
Еспер Иваныч, разумеется, изъявил полную готовность, и таким образом
началось их знакомство. Княгиня сумела как-то так сделать, что Имплев, и сам
не замечая того, стал каждодневным их гостем. С князем он почти не видался и
всегда сидел на половине княгини. Я нисколько не преувеличу, если скажу, что
княгиня и Имплев были самые лучшие, самые образованные люди из всей
губернии. Беседы их первоначально были весьма оживленные; но потом, особенно
когда им приходилось оставаться вдвоем, они стали как-то конфузиться друг
друга... Стоустая молва, между тем, давно уже трубила, что Имплев - любовник
княгини Весневой. Анна Гавриловна, - всегда обыкновенно переезжавшая и
жившая с Еспером Иванычем в городе, и видевши, что он почти каждый вечер
ездил к князю, - тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и
высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным
смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера
Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по
положению и по воспитанию, - и как некогда принесла ему в жертву свое
материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что
бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива,
хотя впрочем, ей и огорчаться было не от чего... Между княгиней и Еспером
Иванычем существовали довольно странные и даже, может быть, не совсем
понятные для нашего реального времени отношения. Княгиня происходила из
очень нравственного семейства, сама была воспитана в строгих, почти
доходящих до пуризма, правилах нравственности. Она горячо любила Имплева и
презирала мужа, но никогда, ни при каких обстоятельствах жизни своей, из
одного чувства самоуважения, не позволила бы себе пасть. Про Еспера Иваныча
и говорить нечего: княгиня для него была святыней, ангелом чистым, пред
которым он и подумать ничего грешного не смел; и если когда-то позволил себе
смелость в отношении горничной, то в отношении женщины его круга он,
вероятно, бежал бы в пустыню от стыда, зарылся бы навеки в своих Новоселках,
если бы только узнал, что она его подозревает в каких-нибудь, положим, самых
возвышенных чувствах к ней; и таким образом все дело у них разыгрывалось на
разговорах, и то весьма отдаленных, о безумной, например, любви Малек-Аделя
к Матильде{42}, о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная,
лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном
развода; но так как во всем этом весьма мало осязаемого
принадлежала к самому высшему обществу, и Еспер Иваныч, говоря полковнику об
истинном аристократизме, именно ее и имел в виду. Имплева княгиня сначала
совершенно не знала; но так как она одну осень очень уж скучала, и у ней
совершенно не было под руками никаких книг, то ей кто-то сказал, что у
помещика Имплева очень большая библиотека. Княгиня стала просить мужа, чтобы
тот познакомился с ним. Князь исполнил ее желание и сам первый сделал визит
Есперу Иванычу; тот, хоть не очень скоро, тоже приехал к нему. Князя в то
утро не было дома, но княгиня, все время поджидавшая, приняла его. Еспер
Иваныч, войдя и увидя вместо хозяина - хозяйку, ужасно сконфузился; но
княгиня встретила его самым любезным образом и прямо объяснила ему свою
просьбу, чтобы он, бога ради, снабжал ее книгами.
Еспер Иваныч, разумеется, изъявил полную готовность, и таким образом
началось их знакомство. Княгиня сумела как-то так сделать, что Имплев, и сам
не замечая того, стал каждодневным их гостем. С князем он почти не видался и
всегда сидел на половине княгини. Я нисколько не преувеличу, если скажу, что
княгиня и Имплев были самые лучшие, самые образованные люди из всей
губернии. Беседы их первоначально были весьма оживленные; но потом, особенно
когда им приходилось оставаться вдвоем, они стали как-то конфузиться друг
друга... Стоустая молва, между тем, давно уже трубила, что Имплев - любовник
княгини Весневой. Анна Гавриловна, - всегда обыкновенно переезжавшая и
жившая с Еспером Иванычем в городе, и видевши, что он почти каждый вечер
ездил к князю, - тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и
высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным
смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера
Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по
положению и по воспитанию, - и как некогда принесла ему в жертву свое
материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что
бы там на сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива,
хотя впрочем, ей и огорчаться было не от чего... Между княгиней и Еспером
Иванычем существовали довольно странные и даже, может быть, не совсем
понятные для нашего реального времени отношения. Княгиня происходила из
очень нравственного семейства, сама была воспитана в строгих, почти
доходящих до пуризма, правилах нравственности. Она горячо любила Имплева и
презирала мужа, но никогда, ни при каких обстоятельствах жизни своей, из
одного чувства самоуважения, не позволила бы себе пасть. Про Еспера Иваныча
и говорить нечего: княгиня для него была святыней, ангелом чистым, пред
которым он и подумать ничего грешного не смел; и если когда-то позволил себе
смелость в отношении горничной, то в отношении женщины его круга он,
вероятно, бежал бы в пустыню от стыда, зарылся бы навеки в своих Новоселках,
если бы только узнал, что она его подозревает в каких-нибудь, положим, самых
возвышенных чувствах к ней; и таким образом все дело у них разыгрывалось на
разговорах, и то весьма отдаленных, о безумной, например, любви Малек-Аделя
к Матильде{42}, о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная,
лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном
развода; но так как во всем этом весьма мало осязаемого