завец, негодяй!
- Как ему можно лошадь какую-нибудь доверять; приехал тоже пьяный; я
стал ему сегодня говорить, так лается и ругается.
Петр перед тем только с Иваном почти до драки разругались.
- Позовите мне его! Он начинает меня окончательно выводить из терпенья!
- воскликнул Вихров, видевший, что Иван в самом деле день ото дня становится
все более никуда не годным.
- Ты как это лошадь-то загнал до смерти? - спросил Вихров.
- Как я загнал, - отвечал Ванька, уже заранее приготовившийся к ответу.
- У него прежде того она была больна; она у меня еле шла всю дорогу.
- Как же она у тебя еле шла, коли ты в три часа сорок верст обернул? -
сказал Петр.
- Я сам заметил, что ты очень скоро приехал, - приехал, наконец,
пьяный.
- Где пьяный! Нисколько.
- Пьяный, коли я тебе говорю, негодяй ты этакой! - воскликнул Вихров. -
Кирьяна мне! - произнес он потом задыхающимся голосом.
Иван побледнел; он думал, что не выпороть ли его, сверх обыкновения,
хочет барин.
Кирьян пришел.
- Дай мне какого-нибудь мальчика за мной ходить, а этого мерзавца и
видеть не хочу: поди с глаз моих долой.
Иван, видя, что дело повернулось в гораздо более умеренную сторону, чем
он ожидал, сейчас опять придал себе бахваловато-насмешливую улыбку,
проговорил: "Мне как прикажете-с!" - и ушел. Он даже ожидал, что вечером
опять за ним придут и позовут его в комнаты и что барин ничего ему не
скажет, а, напротив, сам еще как будто бы стыдиться его будет.
Вихров через несколько времени выехал к приходу. Он никогда во всю
жизнь не бывал ни на одной панихиде.
Священник и дьякон служили обедню в черных ризах. Когда Павел входил,
все мужики и бабы ему кланялись. Это все почти были его мужики. К концу
обедни он стал замечать, что церковь все больше и больше наполнялась
народом. Это уже приходили мужики и бабы из чужих, соседних деревень и,
приходя, потихоньку что-то спрашивали у вихровских крестьян, а те
утвердительно кивали им на это головой. По окончании обедни священник с
дьяконом вышли на средину церкви и начали перед маленьким столиком, на
котором стояло распятие и кутья, кадить и служить панихиду; а Кирьян, с
огромным пучком свеч, стал раздавать их народу, подав при этом Вихрову самую
толстую и из белого воску свечу. Свечи эти все были зажжены. Священник с
дьяконом, наконец, затянули за упокой и вечную память. В церкви послышались
рыдания женщин, а также плакали и некоторые мужики. Вихров тоже не выдержал;
слезы у него текли градом по щекам. "Родитель мой, милый, бесценный!" -
шептал он. Потом литию надобно было отслужить на самой могиле. Пошли
священники, за ними Павел, а за ним и весь народ; все без шапок. На дворе
была зимняя вьюга. Ветер развевал волосы у священников и у мужиков; но
странное дело: свечи все горели, и ни одна из них не погасла: пламя у них
вытягивалось, утончалось, но не гасло. Под снежным бугром, огороженная
простой оградой, находилась могила полковника.
Вихров вошел в этот загородок и поцеловал крест, стоящий на могиле
отца; и опять затянулась: вечная память, и опять мужики и бабы начали
плакать почти навзрыд. Наконец, и лития была отслужена.
- Кирьян, - сказал Вихров, полный какого-то тревожного умиления, -
поди, раздай мужикам, кто победнее из них, сто рублей! - И он подал тому
ст
- Как ему можно лошадь какую-нибудь доверять; приехал тоже пьяный; я
стал ему сегодня говорить, так лается и ругается.
Петр перед тем только с Иваном почти до драки разругались.
- Позовите мне его! Он начинает меня окончательно выводить из терпенья!
- воскликнул Вихров, видевший, что Иван в самом деле день ото дня становится
все более никуда не годным.
- Ты как это лошадь-то загнал до смерти? - спросил Вихров.
- Как я загнал, - отвечал Ванька, уже заранее приготовившийся к ответу.
- У него прежде того она была больна; она у меня еле шла всю дорогу.
- Как же она у тебя еле шла, коли ты в три часа сорок верст обернул? -
сказал Петр.
- Я сам заметил, что ты очень скоро приехал, - приехал, наконец,
пьяный.
- Где пьяный! Нисколько.
- Пьяный, коли я тебе говорю, негодяй ты этакой! - воскликнул Вихров. -
Кирьяна мне! - произнес он потом задыхающимся голосом.
Иван побледнел; он думал, что не выпороть ли его, сверх обыкновения,
хочет барин.
Кирьян пришел.
- Дай мне какого-нибудь мальчика за мной ходить, а этого мерзавца и
видеть не хочу: поди с глаз моих долой.
Иван, видя, что дело повернулось в гораздо более умеренную сторону, чем
он ожидал, сейчас опять придал себе бахваловато-насмешливую улыбку,
проговорил: "Мне как прикажете-с!" - и ушел. Он даже ожидал, что вечером
опять за ним придут и позовут его в комнаты и что барин ничего ему не
скажет, а, напротив, сам еще как будто бы стыдиться его будет.
Вихров через несколько времени выехал к приходу. Он никогда во всю
жизнь не бывал ни на одной панихиде.
Священник и дьякон служили обедню в черных ризах. Когда Павел входил,
все мужики и бабы ему кланялись. Это все почти были его мужики. К концу
обедни он стал замечать, что церковь все больше и больше наполнялась
народом. Это уже приходили мужики и бабы из чужих, соседних деревень и,
приходя, потихоньку что-то спрашивали у вихровских крестьян, а те
утвердительно кивали им на это головой. По окончании обедни священник с
дьяконом вышли на средину церкви и начали перед маленьким столиком, на
котором стояло распятие и кутья, кадить и служить панихиду; а Кирьян, с
огромным пучком свеч, стал раздавать их народу, подав при этом Вихрову самую
толстую и из белого воску свечу. Свечи эти все были зажжены. Священник с
дьяконом, наконец, затянули за упокой и вечную память. В церкви послышались
рыдания женщин, а также плакали и некоторые мужики. Вихров тоже не выдержал;
слезы у него текли градом по щекам. "Родитель мой, милый, бесценный!" -
шептал он. Потом литию надобно было отслужить на самой могиле. Пошли
священники, за ними Павел, а за ним и весь народ; все без шапок. На дворе
была зимняя вьюга. Ветер развевал волосы у священников и у мужиков; но
странное дело: свечи все горели, и ни одна из них не погасла: пламя у них
вытягивалось, утончалось, но не гасло. Под снежным бугром, огороженная
простой оградой, находилась могила полковника.
Вихров вошел в этот загородок и поцеловал крест, стоящий на могиле
отца; и опять затянулась: вечная память, и опять мужики и бабы начали
плакать почти навзрыд. Наконец, и лития была отслужена.
- Кирьян, - сказал Вихров, полный какого-то тревожного умиления, -
поди, раздай мужикам, кто победнее из них, сто рублей! - И он подал тому
ст