роворно совсем
ушел из усадьбы.
- Куда это он все спешит так? - спросил Вихров Кирьяна.
- Так уж, повадка у него такая; а вот поди ты, пока деньги есть, ни за
что работать не станет.
- Отчего же?
- Бог его знает: "Что, говорит, пошто мне, я сыт!"
- А как же ты к нам его залучил?
- Да так уж... с другой работы он только что сошел... На счастье наше
деньги у него там украли.
- Кто же?
- Неизвестно кто!.. Он и разыскивать не стал. "Бог с ним, говорит; ему,
видно, они нужней моего были".
- Какой-то Кузьма бессребреник! - заметил Вихров.
- Да-с!.. Многие здесь его за святого почитают; говорят, он и иконы-то
хорошо пишет, потому что богу угоден, - отвечал Кирьян.
У Вихрова на всю жизнь врезалась в памяти маленькая, худощавая фигурка
уродца-живописца. Обойщик явился к нему совсем другого свойства: мужик
пожилой, с окладистой бородой и в синем кафтане. Вихрову он показался скорей
за какого-то старосту, чем за рабочего.
- Отчего ты нарядный такой? - спросил его Вихров.
- Что за нарядный, - отвечал обойщик, - наряды-то у нас известные, у
всех одинакие.
- Богат, оттого и наряден, - объяснил за него Кирьян.
- Ну, это богатство-то, брат, тоже чужое считать трудно, - заметил ему
с неудовольствием обойщик.
- Что считать-то, не отнимут ведь у тебя его! - проговорил с усмешкою
Кирьян.
- И отнимать-то, слава богу, нечего, - отвечал обойщик резко.
Когда он принялся работать, то снял свой синий кафтан и оказался в
красной рубахе и плисовых штанах. Обивая в гостиной мебель и ползая на
коленях около кресел, он весьма тщательно расстилал прежде себе под ноги
тряпку. Работая, он обыкновенно набивал себе полнехонек рот маленькими
обойными гвоздями и при этом очень спокойно, совершенно полным голосом,
разговаривал, как будто бы у него во рту ничего не было. Вихров заметил ему
однажды, что он может подавиться.
- Нету-с, - отвечал старик, усмехаясь, - мы и водку с этим пьем, - не
давимся.
- Не может быть! - воскликнул Вихров.
- Поднесите! - сказал ему насмешливым голосом обойщик.
Вихров не утерпел и велел ему подать водки.
Старик выпил и только крякнул: гвоздей у него в это время во рту было
десятка три.
- Не подавился, слава тебе, господи! - произнес он тем же насмешливым
голосом.
Оклеить стены обоями он тоже взял на себя и для этого пришел уже в
старой синей рубахе и привел подсоблять себе жену и малого сынишку; те у
него заменяли совсем мастеровых, и по испуганным лицам их и по быстроте, с
которой они исполняли все его приказания, видно было, что они страшно его
боялись.
Окончив работу, старик принес Вихрову аккуратнейшим образом написанный
семинарскою рукою счет и по ценам своим не уступающий столичным.
- Этот мужик, кажется, ужасный плут? - заметил Кирьяну Вихров.
- У него и сыновья такие; весь род у них такой крепкий, - отвечал
как-то непрямо Кирьян.
В лакейской он с обойщиком дружески простился, и они даже пожали друг
другу руки. Кирьян вряд ли не ожидал маленький срыв с него иметь, но старик,
однако, ничего ему не дал, а так ушел.
Поустроившись таким образом, Вихров решил написать письмо к Клеопатре
Петровне. Он, впрочем, в первый еще день своего приезда в деревню спросил
Кирьяна:
- А что, не слыхал ты, Фатеев жив или помер?
- Помер-с, верно это!.. Я сам супругу
ушел из усадьбы.
- Куда это он все спешит так? - спросил Вихров Кирьяна.
- Так уж, повадка у него такая; а вот поди ты, пока деньги есть, ни за
что работать не станет.
- Отчего же?
- Бог его знает: "Что, говорит, пошто мне, я сыт!"
- А как же ты к нам его залучил?
- Да так уж... с другой работы он только что сошел... На счастье наше
деньги у него там украли.
- Кто же?
- Неизвестно кто!.. Он и разыскивать не стал. "Бог с ним, говорит; ему,
видно, они нужней моего были".
- Какой-то Кузьма бессребреник! - заметил Вихров.
- Да-с!.. Многие здесь его за святого почитают; говорят, он и иконы-то
хорошо пишет, потому что богу угоден, - отвечал Кирьян.
У Вихрова на всю жизнь врезалась в памяти маленькая, худощавая фигурка
уродца-живописца. Обойщик явился к нему совсем другого свойства: мужик
пожилой, с окладистой бородой и в синем кафтане. Вихрову он показался скорей
за какого-то старосту, чем за рабочего.
- Отчего ты нарядный такой? - спросил его Вихров.
- Что за нарядный, - отвечал обойщик, - наряды-то у нас известные, у
всех одинакие.
- Богат, оттого и наряден, - объяснил за него Кирьян.
- Ну, это богатство-то, брат, тоже чужое считать трудно, - заметил ему
с неудовольствием обойщик.
- Что считать-то, не отнимут ведь у тебя его! - проговорил с усмешкою
Кирьян.
- И отнимать-то, слава богу, нечего, - отвечал обойщик резко.
Когда он принялся работать, то снял свой синий кафтан и оказался в
красной рубахе и плисовых штанах. Обивая в гостиной мебель и ползая на
коленях около кресел, он весьма тщательно расстилал прежде себе под ноги
тряпку. Работая, он обыкновенно набивал себе полнехонек рот маленькими
обойными гвоздями и при этом очень спокойно, совершенно полным голосом,
разговаривал, как будто бы у него во рту ничего не было. Вихров заметил ему
однажды, что он может подавиться.
- Нету-с, - отвечал старик, усмехаясь, - мы и водку с этим пьем, - не
давимся.
- Не может быть! - воскликнул Вихров.
- Поднесите! - сказал ему насмешливым голосом обойщик.
Вихров не утерпел и велел ему подать водки.
Старик выпил и только крякнул: гвоздей у него в это время во рту было
десятка три.
- Не подавился, слава тебе, господи! - произнес он тем же насмешливым
голосом.
Оклеить стены обоями он тоже взял на себя и для этого пришел уже в
старой синей рубахе и привел подсоблять себе жену и малого сынишку; те у
него заменяли совсем мастеровых, и по испуганным лицам их и по быстроте, с
которой они исполняли все его приказания, видно было, что они страшно его
боялись.
Окончив работу, старик принес Вихрову аккуратнейшим образом написанный
семинарскою рукою счет и по ценам своим не уступающий столичным.
- Этот мужик, кажется, ужасный плут? - заметил Кирьяну Вихров.
- У него и сыновья такие; весь род у них такой крепкий, - отвечал
как-то непрямо Кирьян.
В лакейской он с обойщиком дружески простился, и они даже пожали друг
другу руки. Кирьян вряд ли не ожидал маленький срыв с него иметь, но старик,
однако, ничего ему не дал, а так ушел.
Поустроившись таким образом, Вихров решил написать письмо к Клеопатре
Петровне. Он, впрочем, в первый еще день своего приезда в деревню спросил
Кирьяна:
- А что, не слыхал ты, Фатеев жив или помер?
- Помер-с, верно это!.. Я сам супругу