ою того, но так, как по чувствам моим
сужу, не менее им добра желаю, как бы и папенька ихний. Поедете вы, сударь,
теперь в деревню, - отнесся Макар Григорьев опять к Вихрову, - ждать
строгости от вас нечего: строгого господина никогда из вас не будет, а тоже
и поблажкой, сударь, можно все испортить дело. Я так понимаю, что господа
теперь для нас все равно, что родители: что хорошо мы сделали, им
долженствует похвалить нас, худо - наказать; вот этого-то мы, пожалуй, с
нашим барином и не сумеем сделать, а промеж тем вы за всех нас отвечать богу
будете, как пастырь - за овец своих: ежели какая овца отшатнется в сторону,
ее плетью по боку надо хорошенько... У мужика шкура толстая! Надобно, чтоб
он чувствовал, что его наказывают.
- Постараюсь следовать во всем твоим советам, - отвечал ему Вихров.
Макар Григорьев снова раскланялся с ним, а также и со всеми прочими
гостями, кланяясь каждому порознь. Выпитое вино и ласковое с ним обращение
господ сделало из него совершенно galant homme*.
______________
* Изысканно-вежливый человек (франц.).
После ужина Вихров должен был выехать. Он стал одеваться в дорожное
платье. Ванька давно уже был в новом дубленом полушубке и с мешком, надетым
через плечо на черном глянцевитом ремне. Благодаря выпитому пуншу он едва
держался на ногах и сам даже выносить ничего не мог из вещей, а позвал для
этого дворника и едва сминающимся языком говорил ему: "Ну, ну, выноси; тебе
заплатят; не даром!" Макар Григорьев только посматривал на него и покачивал
головой, и когда Ванька подошел было проститься к нему и хотел с ним
расцеловаться, Макар Григорьев подставил ему щеку, а не губы.
- Ну, ладно, прощай! - говорил он ему вместе досадливым и презрительным
голосом.
Вихров ехал в огромнейших, проходных до самого места пошевнях, битком
набитых тюками с книгами, чемоданами с платьем, ящиком с винами.
Неведомов провожал Вихрова со слезами на глазах; Марьеновский долго и
крепко жал ему руку; а Петин и Замин, а равно и Макар Григорьев, пожелали
проводить его до заставы на извозчиках.
VII
ПЕРВЫЕ ДНИ В ДЕРЕВНЕ
Вихров прямо проехал в свою вновь приобретенную усадьбу Воздвиженское и
поселился в ней. Он с утра, в огромном кабинете Абреева, садился работать за
большой стол, поставленный посредине комнаты. На полу кабинета всюду
расставлены были раскрытые, но не разобранные тюки с книгами. Сам Вихров
целые дни ходил в щеголеватом, на беличьем меху, халате: дом был довольно
холодноват по своей ветхости, а зима стояла в самом разгаре. В саду,
видневшемся из окон кабинета, снег доходил до половины деревьев, и на всем
этом белом и чистом пространстве не видно было не только следа человека, но
даже следа каких-нибудь животных - собаки, зайца. Вихрову было весело и
приятно это как бы отчуждение от всего мира; работа его шла быстро и весело.
Он дал себе слово никуда не выезжать и ни с кем не видаться до тех пор, пока
не кончит всего своего романа. Часу в двенадцатом обыкновенно бывшая
ключница генеральши, очень чопорная и в чепце старушка, готовила ему кофе, а
молодая горничная, весьма миловидная из себя девушка, в чистеньком и с
перетянутой талией холстинковом платье, на маленьком подносе несла ему этот
кофе; и когда входила к барину, то модно и слегка кланялась е
сужу, не менее им добра желаю, как бы и папенька ихний. Поедете вы, сударь,
теперь в деревню, - отнесся Макар Григорьев опять к Вихрову, - ждать
строгости от вас нечего: строгого господина никогда из вас не будет, а тоже
и поблажкой, сударь, можно все испортить дело. Я так понимаю, что господа
теперь для нас все равно, что родители: что хорошо мы сделали, им
долженствует похвалить нас, худо - наказать; вот этого-то мы, пожалуй, с
нашим барином и не сумеем сделать, а промеж тем вы за всех нас отвечать богу
будете, как пастырь - за овец своих: ежели какая овца отшатнется в сторону,
ее плетью по боку надо хорошенько... У мужика шкура толстая! Надобно, чтоб
он чувствовал, что его наказывают.
- Постараюсь следовать во всем твоим советам, - отвечал ему Вихров.
Макар Григорьев снова раскланялся с ним, а также и со всеми прочими
гостями, кланяясь каждому порознь. Выпитое вино и ласковое с ним обращение
господ сделало из него совершенно galant homme*.
______________
* Изысканно-вежливый человек (франц.).
После ужина Вихров должен был выехать. Он стал одеваться в дорожное
платье. Ванька давно уже был в новом дубленом полушубке и с мешком, надетым
через плечо на черном глянцевитом ремне. Благодаря выпитому пуншу он едва
держался на ногах и сам даже выносить ничего не мог из вещей, а позвал для
этого дворника и едва сминающимся языком говорил ему: "Ну, ну, выноси; тебе
заплатят; не даром!" Макар Григорьев только посматривал на него и покачивал
головой, и когда Ванька подошел было проститься к нему и хотел с ним
расцеловаться, Макар Григорьев подставил ему щеку, а не губы.
- Ну, ладно, прощай! - говорил он ему вместе досадливым и презрительным
голосом.
Вихров ехал в огромнейших, проходных до самого места пошевнях, битком
набитых тюками с книгами, чемоданами с платьем, ящиком с винами.
Неведомов провожал Вихрова со слезами на глазах; Марьеновский долго и
крепко жал ему руку; а Петин и Замин, а равно и Макар Григорьев, пожелали
проводить его до заставы на извозчиках.
VII
ПЕРВЫЕ ДНИ В ДЕРЕВНЕ
Вихров прямо проехал в свою вновь приобретенную усадьбу Воздвиженское и
поселился в ней. Он с утра, в огромном кабинете Абреева, садился работать за
большой стол, поставленный посредине комнаты. На полу кабинета всюду
расставлены были раскрытые, но не разобранные тюки с книгами. Сам Вихров
целые дни ходил в щеголеватом, на беличьем меху, халате: дом был довольно
холодноват по своей ветхости, а зима стояла в самом разгаре. В саду,
видневшемся из окон кабинета, снег доходил до половины деревьев, и на всем
этом белом и чистом пространстве не видно было не только следа человека, но
даже следа каких-нибудь животных - собаки, зайца. Вихрову было весело и
приятно это как бы отчуждение от всего мира; работа его шла быстро и весело.
Он дал себе слово никуда не выезжать и ни с кем не видаться до тех пор, пока
не кончит всего своего романа. Часу в двенадцатом обыкновенно бывшая
ключница генеральши, очень чопорная и в чепце старушка, готовила ему кофе, а
молодая горничная, весьма миловидная из себя девушка, в чистеньком и с
перетянутой талией холстинковом платье, на маленьком подносе несла ему этот
кофе; и когда входила к барину, то модно и слегка кланялась е