бя дурное, чем делаете его, хоть и
делаете оного достаточно.
- Делать дурное, что делаю я, все-таки, полагаю, лучше, чем на рысаках
кататься!.. - проговорил Салов и развел руками.
- Кататься на рысаках и любить это, - продолжал Вихров, еще более
разгорячаясь, - такое простое и свойственное всем чувство, но циничничать и
клеветать на себя есть что-то изломанное, какой-то неправильный выход
затаенного самолюбия.
- Все от бедности моей проистекает! - произнес комически-смиренным
тоном Салов, видимо, желая замять этот разговор. - Я смиряюсь перед ним,
потому что думаю у него денег занять! - шепнул он потом на ухо
Марьеновскому; но тот даже не поворотился к нему на это.
После обеда подали кофе; затопили камин. Вихров, еще более побледневший
и заметно сильно взволнованный, похаживал только взад и вперед по комнате:
ясно, что страх и авторское нетерпение сжигали его. Салов, все это,
разумеется, видевший, начал за него распоряжаться.
- Так как-с Павел Михайлыч сам сегодня, собственно, составляет главную
пьесу, а я только его прихвостень, а потому не угодно ли позволить так, что
я прочту свою вещь сначала, для съезда карет, а потом - он.
- Да, вы наперед прочтите! - произнес Вихров, которому вдруг стало
желаться отдалить чтение.
Салов уселся за средним столом, спросил себе две свечи и бутылку
шампанского.
- А вот выгода самому быть писателем: под благовидным предлогом чтения
всегда можно спросить себе бутылку шампанского, - проговорил он и начал
читать.
В пьесе своей он представлял купеческого сынка, которого один шулер
учит светским манерам, а потом приходит к нему сваха, несколько напоминающая
гоголевскую сваху. Все это было недурно скомбинировано. Вихров, продолжавший
ходить по комнате, первый воскликнул:
- Очень хорошо, очень хорошо!
Марьеновский только улыбался. Неведомов глубоко молчал.
- Как он ему ноги-то вытягивает, вот это отлично! - заметил Замин.
- У меня только один акт еще и написан! - сказал Салов, окончив чтение.
- Очень хорошо, очень хорошо, - похвалил его опять Вихров и пожал ему
руку.
- Отлично! - повторил за ним Замин, но и только.
Даже Петин как-то вертелся на стуле и ничего что-то не говорил.
Наступила минута чтения Вихрова. Он совсем уже побледнел.
Положив тетрадь перед собой и развязав себе галстук на шее, он сказал
взволнованным голосом:
- Господа, пожалуйста, как вам будет скучно, вы скажите мне сейчас же.
- Без смирения-с, без фальшивого смирения! - заметил ему Салов,
усевшись между Петиным и Заминым.
Он полагал, что те с большим вниманием станут выслушивать его едкие
замечания. Вихров начал читать: с первой же сцены Неведомов подвинулся
поближе к столу. Марьеновский с каким-то даже удивлением стал смотреть на
Павла, когда он своим чтением стал точь-в-точь представлять и барь, и
горничных, и мужиков, а потом, - когда молодая женщина с криком убежала от
мужа, - Замин затряс головой и воскликнул:
- Вот так штука, брат!
- Как живо все это описано! - произнес Марьеновский, с тем же
удивлением осматривая прочих слушателей.
Салов сидел, понурив голову, и ничего не говорил.
- Читайте дальше! - сказал, тихим голосом и как бы едва переводя
дыхание, Неведомов.
Павел был сам очень взволнован: у него губы дрожали и щеки под
делаете оного достаточно.
- Делать дурное, что делаю я, все-таки, полагаю, лучше, чем на рысаках
кататься!.. - проговорил Салов и развел руками.
- Кататься на рысаках и любить это, - продолжал Вихров, еще более
разгорячаясь, - такое простое и свойственное всем чувство, но циничничать и
клеветать на себя есть что-то изломанное, какой-то неправильный выход
затаенного самолюбия.
- Все от бедности моей проистекает! - произнес комически-смиренным
тоном Салов, видимо, желая замять этот разговор. - Я смиряюсь перед ним,
потому что думаю у него денег занять! - шепнул он потом на ухо
Марьеновскому; но тот даже не поворотился к нему на это.
После обеда подали кофе; затопили камин. Вихров, еще более побледневший
и заметно сильно взволнованный, похаживал только взад и вперед по комнате:
ясно, что страх и авторское нетерпение сжигали его. Салов, все это,
разумеется, видевший, начал за него распоряжаться.
- Так как-с Павел Михайлыч сам сегодня, собственно, составляет главную
пьесу, а я только его прихвостень, а потому не угодно ли позволить так, что
я прочту свою вещь сначала, для съезда карет, а потом - он.
- Да, вы наперед прочтите! - произнес Вихров, которому вдруг стало
желаться отдалить чтение.
Салов уселся за средним столом, спросил себе две свечи и бутылку
шампанского.
- А вот выгода самому быть писателем: под благовидным предлогом чтения
всегда можно спросить себе бутылку шампанского, - проговорил он и начал
читать.
В пьесе своей он представлял купеческого сынка, которого один шулер
учит светским манерам, а потом приходит к нему сваха, несколько напоминающая
гоголевскую сваху. Все это было недурно скомбинировано. Вихров, продолжавший
ходить по комнате, первый воскликнул:
- Очень хорошо, очень хорошо!
Марьеновский только улыбался. Неведомов глубоко молчал.
- Как он ему ноги-то вытягивает, вот это отлично! - заметил Замин.
- У меня только один акт еще и написан! - сказал Салов, окончив чтение.
- Очень хорошо, очень хорошо, - похвалил его опять Вихров и пожал ему
руку.
- Отлично! - повторил за ним Замин, но и только.
Даже Петин как-то вертелся на стуле и ничего что-то не говорил.
Наступила минута чтения Вихрова. Он совсем уже побледнел.
Положив тетрадь перед собой и развязав себе галстук на шее, он сказал
взволнованным голосом:
- Господа, пожалуйста, как вам будет скучно, вы скажите мне сейчас же.
- Без смирения-с, без фальшивого смирения! - заметил ему Салов,
усевшись между Петиным и Заминым.
Он полагал, что те с большим вниманием станут выслушивать его едкие
замечания. Вихров начал читать: с первой же сцены Неведомов подвинулся
поближе к столу. Марьеновский с каким-то даже удивлением стал смотреть на
Павла, когда он своим чтением стал точь-в-точь представлять и барь, и
горничных, и мужиков, а потом, - когда молодая женщина с криком убежала от
мужа, - Замин затряс головой и воскликнул:
- Вот так штука, брат!
- Как живо все это описано! - произнес Марьеновский, с тем же
удивлением осматривая прочих слушателей.
Салов сидел, понурив голову, и ничего не говорил.
- Читайте дальше! - сказал, тихим голосом и как бы едва переводя
дыхание, Неведомов.
Павел был сам очень взволнован: у него губы дрожали и щеки под