звозчиков, даже самого обер-полицеймейстера; у Павла в глазах
даже зарябило от быстрой езды, и его слегка только прикидывало на
эластической подушке пролетки.
- Немного осталось впереди-то! - сказал Яков, выехав за заставу и
самодовольно оборачиваясь к Павлу: впереди в самом деле никого не было.
- Чудная лошадь! - воскликнул тот, смотря на это благородное животное,
которое опять уже пошло тихо и покорно.
- У другого бы не стала она этого делать! - произнес Яков.
- Отчего же? - спросил Павел.
- Оттого, что человека чувствует!.. Знает, кто ею правит!.. - И Яков
снова щелкнул языком, и лошадь снова понеслась; потом он вдруг, на всех
рысях, остановил ее перед палисадником одной дачи.
- Здесь, надо быть, - проговорил он. Яков знал Москву, как свои пять
пальцев.
Павел взглянул в палисадник и увидел, что в весьма красивой и богато
убранной цветами беседке сидела Мари за большим чайным столом, а около нее
помещался мальчишка, сынишка.
Мари, увидев и узнав Павла, заметно обрадовалась и даже как бы
несколько сконфузилась.
- Ах, вот кто! - проговорила она.
Павел на этот раз почему-то с большим чувством поцеловал ее руку.
- А это ваш малютка? - сказал он, показывая на мальчика, подходя к нему
и целуя того.
Ребенок как-то при этом ласково смотрел на него своими голубыми
глазенками.
- А Евгений Петрович? - спросил Вихров Мари.
- Он дома и сейчас придет! - ответила та. - Поди, позови барина, -
прибавила она стоявшему около беседки человеку.
Тот пошел.
Через несколько минут маленький, толстенький генерал, в летнем
полотняном сюртуке, явился в сад; но, увидев Вихрова и вспомнив при этом,
что вышел без галстука, стал перед ним чрезвычайно извиняться.
- Ничего, помилуйте! - говорил Павел, дружески пожимая ему руку.
- Все-таки мне совестно, - говорил генерал, захватывая себе рукой
горло.
- Простит, ничего! - сказала ему и Мари.
Генерал наконец успокоился и сел, а Мари принялась сынишку поить чаем,
размешивая хлеб в чашке и отирая салфеткой ему ротик: видно было, что это
был ее баловень и любимец.
- Ты, однако, не был у покойного дяди на похоронах, - сказала она
укоризненным голосом Вихрову.
- Я был болен, - отвечал тот.
- Н-ну! - сказала Мари.
- Что такое - ну? - спросил ее Павел.
- Знаю я, - отвечала Мари и немножко лукаво улыбнулась. - Михаил
Поликарпович тоже, я слышала, помер.
- Помер! А Анна Гавриловна, скажите, жива? - прибавил Вихров после
короткого молчания.
При этом вопросе Мари немного сконфузилась - она всегда, когда речь
заходила об матери, чувствовала некоторую неловкость.
- Она вскоре же померла после Еспера Иваныча, - отвечала она, - тело
его повезли похоронить в деревню, она уехала за ним, никуда не выходила,
кроме как на его могилу, а потом и сама жизнь кончила.
- Вот это так любовь была! - проговорил Вихров.
- Д-да! - произнесла Мари печально. - Ты курс, надеюсь, кончил
кандидатом? - переменила она разговор.
- Кандидатом, - отвечал Вихров.
- Какого же рода службе думаете вы себя посвятить? - отнесся к нему
генерал.
- Никакой! - отвечал Вихров.
Генерал склонил при этом голову и придал такое выражение лицу, которым
как бы говорил: "Почему же никакой?"
- По всем слухам, которые доходили д
даже зарябило от быстрой езды, и его слегка только прикидывало на
эластической подушке пролетки.
- Немного осталось впереди-то! - сказал Яков, выехав за заставу и
самодовольно оборачиваясь к Павлу: впереди в самом деле никого не было.
- Чудная лошадь! - воскликнул тот, смотря на это благородное животное,
которое опять уже пошло тихо и покорно.
- У другого бы не стала она этого делать! - произнес Яков.
- Отчего же? - спросил Павел.
- Оттого, что человека чувствует!.. Знает, кто ею правит!.. - И Яков
снова щелкнул языком, и лошадь снова понеслась; потом он вдруг, на всех
рысях, остановил ее перед палисадником одной дачи.
- Здесь, надо быть, - проговорил он. Яков знал Москву, как свои пять
пальцев.
Павел взглянул в палисадник и увидел, что в весьма красивой и богато
убранной цветами беседке сидела Мари за большим чайным столом, а около нее
помещался мальчишка, сынишка.
Мари, увидев и узнав Павла, заметно обрадовалась и даже как бы
несколько сконфузилась.
- Ах, вот кто! - проговорила она.
Павел на этот раз почему-то с большим чувством поцеловал ее руку.
- А это ваш малютка? - сказал он, показывая на мальчика, подходя к нему
и целуя того.
Ребенок как-то при этом ласково смотрел на него своими голубыми
глазенками.
- А Евгений Петрович? - спросил Вихров Мари.
- Он дома и сейчас придет! - ответила та. - Поди, позови барина, -
прибавила она стоявшему около беседки человеку.
Тот пошел.
Через несколько минут маленький, толстенький генерал, в летнем
полотняном сюртуке, явился в сад; но, увидев Вихрова и вспомнив при этом,
что вышел без галстука, стал перед ним чрезвычайно извиняться.
- Ничего, помилуйте! - говорил Павел, дружески пожимая ему руку.
- Все-таки мне совестно, - говорил генерал, захватывая себе рукой
горло.
- Простит, ничего! - сказала ему и Мари.
Генерал наконец успокоился и сел, а Мари принялась сынишку поить чаем,
размешивая хлеб в чашке и отирая салфеткой ему ротик: видно было, что это
был ее баловень и любимец.
- Ты, однако, не был у покойного дяди на похоронах, - сказала она
укоризненным голосом Вихрову.
- Я был болен, - отвечал тот.
- Н-ну! - сказала Мари.
- Что такое - ну? - спросил ее Павел.
- Знаю я, - отвечала Мари и немножко лукаво улыбнулась. - Михаил
Поликарпович тоже, я слышала, помер.
- Помер! А Анна Гавриловна, скажите, жива? - прибавил Вихров после
короткого молчания.
При этом вопросе Мари немного сконфузилась - она всегда, когда речь
заходила об матери, чувствовала некоторую неловкость.
- Она вскоре же померла после Еспера Иваныча, - отвечала она, - тело
его повезли похоронить в деревню, она уехала за ним, никуда не выходила,
кроме как на его могилу, а потом и сама жизнь кончила.
- Вот это так любовь была! - проговорил Вихров.
- Д-да! - произнесла Мари печально. - Ты курс, надеюсь, кончил
кандидатом? - переменила она разговор.
- Кандидатом, - отвечал Вихров.
- Какого же рода службе думаете вы себя посвятить? - отнесся к нему
генерал.
- Никакой! - отвечал Вихров.
Генерал склонил при этом голову и придал такое выражение лицу, которым
как бы говорил: "Почему же никакой?"
- По всем слухам, которые доходили д