нать ее муж - и
пойдет прежняя история.
В такого рода соображениях и колебаниях прошло около двух месяцев;
наконец в одно утро Иван сказал Вихрову, что пришел Макар Григорьев. Павел
велел позвать его к себе.
Макар Григорьев вошел.
- Ладно, что застал вас дома, а то думал, что, пожалуй, и не захвачу! -
сказал он каким-то странным голосом.
- Нет, я дома! - отвечал Павел и указал старику на стул. Он всегда
сажал Макара Григорьева с собой.
Макар Григорьев сел и несколько времени ворочался на стуле, кряхтел и
как бы не находил, о чем ему заговорить.
- Домой вот, Макар Григорьевич, в деревню сбираюсь, - начал Павел сам.
- Ну это что же! - произнес что-то такое Макар Григорьев. - Есть оттуда
оказейка, приехал один человек.
- Какой человек? - спросил Павел, не совсем понимая, что хочет этим
сказать Макар Григорьев.
- Наш человек приехал; папенька ваш не так здоров... - отвечал Макар
Григорьев и потупился.
- Как не так здоров? - произнес Павел, уже побледнев немного. -
Вероятно, он очень болен, если прислан нарочный!
- Да! - отвечал Макар Григорьев каким-то глухим голосом, и в то же
время старик не глядел на молодого барина.
- Макар Григорьев, послушай, не томи меня: умер он или жив? -
воскликнул Павел.
- Что жив... Известно, все под богом ходим.
- Значит, он умер?.. Это я вижу, - сказал Павел прерывающимся голосом.
- Когда он умер? - прибавил он как-то твердо и желая прямо поставить вопрос.
- Двадцать третьего июля изволил скончаться, - отвечал Макар Григорьев.
- И я его, вероятно, довел до смерти своей последней неприятностью, -
произнес Павел.
- Ничего не вы, что за вы? Семидесяти лет человек помер, не Енохом{4}
же бессмертным ему быть, пора и честь знать!
- Однако это последнее письмо, которое я ему послал, я думаю, его не
порадовало.
- Я не посылал этого письма, - ответил Макар Григорьев.
- Как не посылал? - воскликнул Павел уже радостно.
- Так, не посылал: что из-за вздору ссориться!.. Написал только ему,
что вы очень поиспужались и писать ему не смеете.
- О, благодарю тебя! - воскликнул Павел и, вскочив, обнял и поцеловал
Макара Григорьева.
- Приказчик ваш оттуда приехал, Кирьян; бумаги вам разные привез
оттуда.
- Бог с ними, ничего этого я видеть не хочу; батюшка, милый мой,
бесценный! Я никогда тебя уже больше не увижу! - говорил с слезами на глазах
Павел, всплескивая горестно руками.
Макар Григорьев слушал его молча; на его маленьких и заплывших глазах
тоже появились как будто бы слезы.
- Что плакать-то уж очень больно, - начал он, - старик умер - не то что
намаявшись и нахвораючись!.. Вон как другие господа мозгнут, мозгнут, ажно
прислуге-то всей надоедят, а его сразу покончило; хорошо, что еще за неделю
только перед тем исповедался и причастился; все-таки маленько помер
очищенный.
Павел между тем глядел в угол и в воображении своем представлял, что,
вероятно, в их длинной зале расставлен был стол, и труп отца, бледный и
похолоделый, положен был на него, а теперь отец уже лежит в земле сырой,
холодной, темной!.. А что если он в своем одночасье не умер еще совершенно и
ожил в гробу? У Павла сердце замерло, волосы стали дыбом при этой мысли. Он
прежде всего и как можно скорее хотел почтить память отца каким-нибудь
серьезно добрым делом.
-
пойдет прежняя история.
В такого рода соображениях и колебаниях прошло около двух месяцев;
наконец в одно утро Иван сказал Вихрову, что пришел Макар Григорьев. Павел
велел позвать его к себе.
Макар Григорьев вошел.
- Ладно, что застал вас дома, а то думал, что, пожалуй, и не захвачу! -
сказал он каким-то странным голосом.
- Нет, я дома! - отвечал Павел и указал старику на стул. Он всегда
сажал Макара Григорьева с собой.
Макар Григорьев сел и несколько времени ворочался на стуле, кряхтел и
как бы не находил, о чем ему заговорить.
- Домой вот, Макар Григорьевич, в деревню сбираюсь, - начал Павел сам.
- Ну это что же! - произнес что-то такое Макар Григорьев. - Есть оттуда
оказейка, приехал один человек.
- Какой человек? - спросил Павел, не совсем понимая, что хочет этим
сказать Макар Григорьев.
- Наш человек приехал; папенька ваш не так здоров... - отвечал Макар
Григорьев и потупился.
- Как не так здоров? - произнес Павел, уже побледнев немного. -
Вероятно, он очень болен, если прислан нарочный!
- Да! - отвечал Макар Григорьев каким-то глухим голосом, и в то же
время старик не глядел на молодого барина.
- Макар Григорьев, послушай, не томи меня: умер он или жив? -
воскликнул Павел.
- Что жив... Известно, все под богом ходим.
- Значит, он умер?.. Это я вижу, - сказал Павел прерывающимся голосом.
- Когда он умер? - прибавил он как-то твердо и желая прямо поставить вопрос.
- Двадцать третьего июля изволил скончаться, - отвечал Макар Григорьев.
- И я его, вероятно, довел до смерти своей последней неприятностью, -
произнес Павел.
- Ничего не вы, что за вы? Семидесяти лет человек помер, не Енохом{4}
же бессмертным ему быть, пора и честь знать!
- Однако это последнее письмо, которое я ему послал, я думаю, его не
порадовало.
- Я не посылал этого письма, - ответил Макар Григорьев.
- Как не посылал? - воскликнул Павел уже радостно.
- Так, не посылал: что из-за вздору ссориться!.. Написал только ему,
что вы очень поиспужались и писать ему не смеете.
- О, благодарю тебя! - воскликнул Павел и, вскочив, обнял и поцеловал
Макара Григорьева.
- Приказчик ваш оттуда приехал, Кирьян; бумаги вам разные привез
оттуда.
- Бог с ними, ничего этого я видеть не хочу; батюшка, милый мой,
бесценный! Я никогда тебя уже больше не увижу! - говорил с слезами на глазах
Павел, всплескивая горестно руками.
Макар Григорьев слушал его молча; на его маленьких и заплывших глазах
тоже появились как будто бы слезы.
- Что плакать-то уж очень больно, - начал он, - старик умер - не то что
намаявшись и нахвораючись!.. Вон как другие господа мозгнут, мозгнут, ажно
прислуге-то всей надоедят, а его сразу покончило; хорошо, что еще за неделю
только перед тем исповедался и причастился; все-таки маленько помер
очищенный.
Павел между тем глядел в угол и в воображении своем представлял, что,
вероятно, в их длинной зале расставлен был стол, и труп отца, бледный и
похолоделый, положен был на него, а теперь отец уже лежит в земле сырой,
холодной, темной!.. А что если он в своем одночасье не умер еще совершенно и
ожил в гробу? У Павла сердце замерло, волосы стали дыбом при этой мысли. Он
прежде всего и как можно скорее хотел почтить память отца каким-нибудь
серьезно добрым делом.
-