, поймите вы меня, - произнес уже с досадою Неведомов, -
ни для какой другой жизни не гожусь.
Вихров посмотрел ему в лицо. "Может быть, в самом деле он ни на что уж
больше и не годен, как для кельи и для созерцательной жизни", - подумал он.
- Э, что тут говорить, - начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая
себе грудь. - Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, - прибавил
он, показывая глазами на памятники, - какие бы тебя страдания ни постигли,
вспомни, что они кончатся и что ты будешь тут!
- Смерть - вещь страшная, - произнес Павел с каким-то даже отвращением.
- Она, я думаю, вещь успокоительная, - произнес Неведомов.
Павел многое мог бы возразить против этого; но у него как-то язык не
поворачивался - уж и в этом-то разочаровывать Неведомова.
- У меня, в моей любви, тоже плохо идет, - начал он после довольно
продолжительного молчания и несколько сконфуженным голосом.
- Что же так? - спросил Неведомов равнодушно и продолжая смотреть на
памятники.
- Клеопатра Петровна едет в деревню; муж у ней умирает.
- Едет? - переспросил Неведомов.
- Уезжает, и у нас с ней какие-то странные отношения образовались: мы
совершенно одновременно принаскучили и принадоели друг другу.
Неведомов слегка усмехнулся.
- Этого надобно было ожидать, - проговорил он.
- Почему надобно было ожидать? - спросил Павел с ударением.
- Потому что всегда и везде это бывает.
- То есть, вы хотите сказать, между всеми любовниками.
- Это именно я и хочу сказать, - подтвердил Неведомов.
- И для продолжительной любви, вы полагаете, необходимою девственную
невинность со стороны женщины и брак? - расспрашивал Павел, очень хорошо
заранее зная мнение Неведомова по этому предмету.
- Считаю это важнейшим и существеннейшим условием, - отвечал тот.
- Поэтому, если бы вас полюбила Анна Ивановна и вы бы женились на ней,
ваша любовь была бы продолжительнее нашей? - захотелось Павлу кольнуть
немного приятеля.
- Вероятно; но тогда Анна Ивановна должна была бы быть совершенно
других свойств, - отвечал Неведомов с грустной усмешкой.
Павел, в свою очередь, тоже усмехнулся и покачал головой.
Когда они поехали обратно, вечерний туман спускался уже на землю. В
Москве их встретили пыль, удушливый воздух и стук экипажей. Вихров при
прощании крепко обнял приятеля и почти с нежностью поцеловал его: он очень
хорошо понимал, что расстается с одним из честнейших и поэтичнейших людей,
каких когда-либо ему придется встретить в жизни.
Дома он застал, что Клеопатра Петровна стояла в своей комнате и держала
в руке пачку каких-то бумаг.
- Что это у тебя за бумаги? - спросил ее Павел.
- Письма твои, - отвечала Фатеева притворно-равнодушным тоном, -
смотрела, как их в чемодан положить и подальше спрятать.
- А всего, я думаю, лучше спрятать их в печку, в огонь.
- Зачем же? - возразила Фатеева. - Я хочу, по крайней мере, хоть по
письмам видеть, каков ты был когда-то в отношении меня, - прибавила она.
- В отношении вас-с! - сказал как бы шутливо Павел и в то же время
отвернулся к окну.
Ему так сделалось грустно и так досадно на самого себя; на глазах у
него невольно навернулись слезы.
"Отчего я не могу любить этой женщины? - думал он почти с озлоблением.
- Она возвратилась бы ко мне опять после смерти мужа, и мы могли бы быть
ни для какой другой жизни не гожусь.
Вихров посмотрел ему в лицо. "Может быть, в самом деле он ни на что уж
больше и не годен, как для кельи и для созерцательной жизни", - подумал он.
- Э, что тут говорить, - начал снова Неведомов, выпрямляясь и растирая
себе грудь. - Вот, по-моему, самое лучшее утешение в каждом горе, - прибавил
он, показывая глазами на памятники, - какие бы тебя страдания ни постигли,
вспомни, что они кончатся и что ты будешь тут!
- Смерть - вещь страшная, - произнес Павел с каким-то даже отвращением.
- Она, я думаю, вещь успокоительная, - произнес Неведомов.
Павел многое мог бы возразить против этого; но у него как-то язык не
поворачивался - уж и в этом-то разочаровывать Неведомова.
- У меня, в моей любви, тоже плохо идет, - начал он после довольно
продолжительного молчания и несколько сконфуженным голосом.
- Что же так? - спросил Неведомов равнодушно и продолжая смотреть на
памятники.
- Клеопатра Петровна едет в деревню; муж у ней умирает.
- Едет? - переспросил Неведомов.
- Уезжает, и у нас с ней какие-то странные отношения образовались: мы
совершенно одновременно принаскучили и принадоели друг другу.
Неведомов слегка усмехнулся.
- Этого надобно было ожидать, - проговорил он.
- Почему надобно было ожидать? - спросил Павел с ударением.
- Потому что всегда и везде это бывает.
- То есть, вы хотите сказать, между всеми любовниками.
- Это именно я и хочу сказать, - подтвердил Неведомов.
- И для продолжительной любви, вы полагаете, необходимою девственную
невинность со стороны женщины и брак? - расспрашивал Павел, очень хорошо
заранее зная мнение Неведомова по этому предмету.
- Считаю это важнейшим и существеннейшим условием, - отвечал тот.
- Поэтому, если бы вас полюбила Анна Ивановна и вы бы женились на ней,
ваша любовь была бы продолжительнее нашей? - захотелось Павлу кольнуть
немного приятеля.
- Вероятно; но тогда Анна Ивановна должна была бы быть совершенно
других свойств, - отвечал Неведомов с грустной усмешкой.
Павел, в свою очередь, тоже усмехнулся и покачал головой.
Когда они поехали обратно, вечерний туман спускался уже на землю. В
Москве их встретили пыль, удушливый воздух и стук экипажей. Вихров при
прощании крепко обнял приятеля и почти с нежностью поцеловал его: он очень
хорошо понимал, что расстается с одним из честнейших и поэтичнейших людей,
каких когда-либо ему придется встретить в жизни.
Дома он застал, что Клеопатра Петровна стояла в своей комнате и держала
в руке пачку каких-то бумаг.
- Что это у тебя за бумаги? - спросил ее Павел.
- Письма твои, - отвечала Фатеева притворно-равнодушным тоном, -
смотрела, как их в чемодан положить и подальше спрятать.
- А всего, я думаю, лучше спрятать их в печку, в огонь.
- Зачем же? - возразила Фатеева. - Я хочу, по крайней мере, хоть по
письмам видеть, каков ты был когда-то в отношении меня, - прибавила она.
- В отношении вас-с! - сказал как бы шутливо Павел и в то же время
отвернулся к окну.
Ему так сделалось грустно и так досадно на самого себя; на глазах у
него невольно навернулись слезы.
"Отчего я не могу любить этой женщины? - думал он почти с озлоблением.
- Она возвратилась бы ко мне опять после смерти мужа, и мы могли бы быть