отвечал Неведомов.
- А потом, конечно, и в монастырь поступите?
- Если примут.
Разговор на несколько времени приостановился. Павел стал глядеть на
Москву и на виднеющиеся в ней, почти на каждом шагу, церкви и колокольни. По
его кипучей и рвущейся еще к жизни натуре все это как-то не имело теперь для
него никакого значения; а между тем для Неведомова скоро будет все в этом
заключаться, и Павлу стало жаль приятеля.
- Я не знаю, Неведомов, - начал он, - хорошо ли вы делаете, что
поступаете в монастырь. Вы человек слишком умный, слишком честный, слишком
образованный! Вы, войдя в эту среду, задохнетесь! Ни один из ваших интересов
не встретит там ни сочувствия, ни понимания.
- Отчего же? Там есть очень много умных и высокообразованных людей.
- Да-с, но это между высшими духовными лицами, а вам придется вращаться
между низшей братией.
- Я буду, по возможности, избегать этой низшей братии, - сказал с
улыбкою Неведомов. - Да теперь к чему и сам-то гожусь! - почти воскликнул
он.
- Да перевести всего Шекспира, - подхватил Павел.
- Все уж сжег теперь, ничего не осталось, - проговорил Неведомов.
- Как сожгли?
- Так! - отвечал Неведомов очень покойно.
- Послушайте, - произнес с укором Павел, - к чему же такое отрицание от
всего!.. Хоть бы та же Анна Ивановна, она стала бы любить вас всю жизнь,
если бы вы хоть частицу возвратили ей вашего прежнего чувства.
- Оно теперь уж ей, я думаю, окончательно не нужно, - возразил с
усмешкой Неведомов, - вчера я слышал, что она замуж даже выходит за
какого-то купца.
- Кто ж в этом виноват, как не вы! - произнес Павел. - Вы сами ее от
себя оттолкнули.
- Такою, какою она теперь стала, я нисколько и не сожалею, что
оттолкнул ее, - сказал Неведомов.
В это время они подъехали к небольшой монастырской пристани. Идущие от
нее и покрытые весеннею свежестью луга, несколько совершенно уж
распустившихся деревьев, ивняку и, наконец, теплый, светлый вечер оживили
Павла. Он начал радоваться, как малый ребенок.
- Вот вместе с Полежаевым{298} могу сказать я, - декламировал он: - "Я
был в полях, какая радость! Меж тем в Москве какая гадость!"
Но Неведомов шел молча, видимо, занятый своими собственными мыслями.
Взобравшись на гору, он вошел в ворота монастыря и, обратившись к шедшему за
ним Вихрову, проговорил:
- Посидите тут где-нибудь; я зайду к одному монаху, чтобы взять от него
письмо к настоятелю Троицкому.
Павел мотнул ему в знак согласия головой и поместился на одну из
скамеечек, перед множеством стоящих перед нею надгробных памятников.
Неведомов тоже скоро возвратился к нему и сел рядом с ним на скамеечку.
- Послушайте, Неведомов, - начал Павел, показывая приятелю на
затейливые и пестрые храмы и на кельи с небольшими окнами, - не страшно вам
от этого? Посмотрите, каким-то застоем, покоем мертвенным веет от всего
этого; а там-то слышите?.. - И Вихров указал пальцем по направлению резко
свистящего звука пара, который послышался с одной из соседних фабрик. - Это
вот - видно, что живое дело!.. Когда на эти бойницы выходили монахи и
отбивались от неприятелей, тогда я понимаю, что всякому человеку можно было
прятаться в этих стенах; теперь же, когда это стало каким-то эстетическим
времяпровождением нескольких любителей или ленивцев...
- Да сам-то я
- А потом, конечно, и в монастырь поступите?
- Если примут.
Разговор на несколько времени приостановился. Павел стал глядеть на
Москву и на виднеющиеся в ней, почти на каждом шагу, церкви и колокольни. По
его кипучей и рвущейся еще к жизни натуре все это как-то не имело теперь для
него никакого значения; а между тем для Неведомова скоро будет все в этом
заключаться, и Павлу стало жаль приятеля.
- Я не знаю, Неведомов, - начал он, - хорошо ли вы делаете, что
поступаете в монастырь. Вы человек слишком умный, слишком честный, слишком
образованный! Вы, войдя в эту среду, задохнетесь! Ни один из ваших интересов
не встретит там ни сочувствия, ни понимания.
- Отчего же? Там есть очень много умных и высокообразованных людей.
- Да-с, но это между высшими духовными лицами, а вам придется вращаться
между низшей братией.
- Я буду, по возможности, избегать этой низшей братии, - сказал с
улыбкою Неведомов. - Да теперь к чему и сам-то гожусь! - почти воскликнул
он.
- Да перевести всего Шекспира, - подхватил Павел.
- Все уж сжег теперь, ничего не осталось, - проговорил Неведомов.
- Как сожгли?
- Так! - отвечал Неведомов очень покойно.
- Послушайте, - произнес с укором Павел, - к чему же такое отрицание от
всего!.. Хоть бы та же Анна Ивановна, она стала бы любить вас всю жизнь,
если бы вы хоть частицу возвратили ей вашего прежнего чувства.
- Оно теперь уж ей, я думаю, окончательно не нужно, - возразил с
усмешкой Неведомов, - вчера я слышал, что она замуж даже выходит за
какого-то купца.
- Кто ж в этом виноват, как не вы! - произнес Павел. - Вы сами ее от
себя оттолкнули.
- Такою, какою она теперь стала, я нисколько и не сожалею, что
оттолкнул ее, - сказал Неведомов.
В это время они подъехали к небольшой монастырской пристани. Идущие от
нее и покрытые весеннею свежестью луга, несколько совершенно уж
распустившихся деревьев, ивняку и, наконец, теплый, светлый вечер оживили
Павла. Он начал радоваться, как малый ребенок.
- Вот вместе с Полежаевым{298} могу сказать я, - декламировал он: - "Я
был в полях, какая радость! Меж тем в Москве какая гадость!"
Но Неведомов шел молча, видимо, занятый своими собственными мыслями.
Взобравшись на гору, он вошел в ворота монастыря и, обратившись к шедшему за
ним Вихрову, проговорил:
- Посидите тут где-нибудь; я зайду к одному монаху, чтобы взять от него
письмо к настоятелю Троицкому.
Павел мотнул ему в знак согласия головой и поместился на одну из
скамеечек, перед множеством стоящих перед нею надгробных памятников.
Неведомов тоже скоро возвратился к нему и сел рядом с ним на скамеечку.
- Послушайте, Неведомов, - начал Павел, показывая приятелю на
затейливые и пестрые храмы и на кельи с небольшими окнами, - не страшно вам
от этого? Посмотрите, каким-то застоем, покоем мертвенным веет от всего
этого; а там-то слышите?.. - И Вихров указал пальцем по направлению резко
свистящего звука пара, который послышался с одной из соседних фабрик. - Это
вот - видно, что живое дело!.. Когда на эти бойницы выходили монахи и
отбивались от неприятелей, тогда я понимаю, что всякому человеку можно было
прятаться в этих стенах; теперь же, когда это стало каким-то эстетическим
времяпровождением нескольких любителей или ленивцев...
- Да сам-то я