лное прощение. Горничная ее слышала, что она всю ночь почти
рыдала.
XVIII
РАЗЛУКА
Поутру Павел получил от Неведомова письмо, в котором тот извещал его,
что он не может участвовать в театре, потому что уезжает пожить к Троице.
"Видно, совсем хочет поступить в монахи", - подумал Павел.
На роль Лоренцо, значит, недоставало теперь актера; для няньки Вихров
тоже никого не мог найти. Кого он из знакомых дам ни приглашал, но как они
услышат, что этот театр не то, чтобы в доме где-нибудь устраивался, а
затевают его просто студенты, - так и откажутся. Павел, делать нечего, с
глубоким душевным прискорбием отказался от мысли о театре.
- Нет, - сказал он сам себе, - наше общество слишком еще глупо и
пошловато, чтобы с ним и в нем сыграть настоящим образом Шекспира!
С Фатеевой у Павла образовались тяжелые и в высшей степени натянутые
отношения. Нравственное обаяние, которое она имела сначала на него, - и, по
преимуществу, своею несчастною семейною жизнью, - вследствие вспышек ее
ревности и недостатка образования почти совершенно рушилось; жажда же
физических утех, от привычки и беспрепятственности их, значительно
притупилась. Павел, впрочем, старался все это скрывать самым тщательным
образом; но m-me Фатеева знала жизнь и людей: она очень хорошо видела, что
она для Павла - ничто и что он только великодушничал с ней. Гордость и
самолюбие женское страшно в ней заговорили: она проплакивала целые дни;
Павла это мучило до невероятности.
- О чем вы все плачете? - спрашивал он ее, зная, разумеется, причину ее
слез.
- Чему же мне радоваться? - отвечала она ему на это уклончиво.
А между тем башмаки какие купить она могла только на деньги Павла:
своих у нее не было ни копейки.
Тщетно она ломала себе голову, как бы и куда от него уехать. Ехать к
матери не было никакой возможности, так как та сама чуть не умирала с
голоду; воротиться другой раз к мужу - она совершенно не надеялась, чтобы он
принял ее. Заинтересуйся в это время Клеопатрой Петровной какой-нибудь
господин с обеспеченным состоянием - она ни минуты бы не задумалась
сделаться его любовницей и ушла бы к нему от Павла; но такого не случилось,
а время между тем, этот великий мастер разрубать все гордиевы узлы
человеческих отношений, решило этот вопрос гораздо проще и приличнее.
Однажды Фатеева сидела в своей комнате, а Павел - в своей. Последнее время
он почти постоянно занимался, готовясь к выпускному экзамену. Клеопатре
Петровне подали письмо; она, взглянув на адрес, сделала довольно равнодушную
мину. Письмо было написано рукою m-lle Прыхиной. Преданная девица сия вела
со своей приятельницей самую длинную и самую неутомимую переписку.
"Cher ангельчик! - начинала она это письмо, - в то время, как ты
утопаешь в море твоего счастия, я хочу нанести тебе крошечный, едва
чувствительный для тебя удар, но в котором заранее прошу у тебя извинения.
Твой муж, гонимый бурными потоками жизни, приближается к лону отцов своих.
Он заболел и теперь опасно болен. Я стороной услыхала, что его обкрадывают
разные приближенные особы, и решилась сама поехать к нему. Он обрадовался
мне, как какому-нибудь спасителю рода человеческого: целовал у меня руки,
плакал и сейчас же стал жаловаться мне на с
рыдала.
XVIII
РАЗЛУКА
Поутру Павел получил от Неведомова письмо, в котором тот извещал его,
что он не может участвовать в театре, потому что уезжает пожить к Троице.
"Видно, совсем хочет поступить в монахи", - подумал Павел.
На роль Лоренцо, значит, недоставало теперь актера; для няньки Вихров
тоже никого не мог найти. Кого он из знакомых дам ни приглашал, но как они
услышат, что этот театр не то, чтобы в доме где-нибудь устраивался, а
затевают его просто студенты, - так и откажутся. Павел, делать нечего, с
глубоким душевным прискорбием отказался от мысли о театре.
- Нет, - сказал он сам себе, - наше общество слишком еще глупо и
пошловато, чтобы с ним и в нем сыграть настоящим образом Шекспира!
С Фатеевой у Павла образовались тяжелые и в высшей степени натянутые
отношения. Нравственное обаяние, которое она имела сначала на него, - и, по
преимуществу, своею несчастною семейною жизнью, - вследствие вспышек ее
ревности и недостатка образования почти совершенно рушилось; жажда же
физических утех, от привычки и беспрепятственности их, значительно
притупилась. Павел, впрочем, старался все это скрывать самым тщательным
образом; но m-me Фатеева знала жизнь и людей: она очень хорошо видела, что
она для Павла - ничто и что он только великодушничал с ней. Гордость и
самолюбие женское страшно в ней заговорили: она проплакивала целые дни;
Павла это мучило до невероятности.
- О чем вы все плачете? - спрашивал он ее, зная, разумеется, причину ее
слез.
- Чему же мне радоваться? - отвечала она ему на это уклончиво.
А между тем башмаки какие купить она могла только на деньги Павла:
своих у нее не было ни копейки.
Тщетно она ломала себе голову, как бы и куда от него уехать. Ехать к
матери не было никакой возможности, так как та сама чуть не умирала с
голоду; воротиться другой раз к мужу - она совершенно не надеялась, чтобы он
принял ее. Заинтересуйся в это время Клеопатрой Петровной какой-нибудь
господин с обеспеченным состоянием - она ни минуты бы не задумалась
сделаться его любовницей и ушла бы к нему от Павла; но такого не случилось,
а время между тем, этот великий мастер разрубать все гордиевы узлы
человеческих отношений, решило этот вопрос гораздо проще и приличнее.
Однажды Фатеева сидела в своей комнате, а Павел - в своей. Последнее время
он почти постоянно занимался, готовясь к выпускному экзамену. Клеопатре
Петровне подали письмо; она, взглянув на адрес, сделала довольно равнодушную
мину. Письмо было написано рукою m-lle Прыхиной. Преданная девица сия вела
со своей приятельницей самую длинную и самую неутомимую переписку.
"Cher ангельчик! - начинала она это письмо, - в то время, как ты
утопаешь в море твоего счастия, я хочу нанести тебе крошечный, едва
чувствительный для тебя удар, но в котором заранее прошу у тебя извинения.
Твой муж, гонимый бурными потоками жизни, приближается к лону отцов своих.
Он заболел и теперь опасно болен. Я стороной услыхала, что его обкрадывают
разные приближенные особы, и решилась сама поехать к нему. Он обрадовался
мне, как какому-нибудь спасителю рода человеческого: целовал у меня руки,
плакал и сейчас же стал жаловаться мне на с