у которого очень хорошее состояние, узнав, что эта госпожа живет со
мною, рассердился и прекратил мне всякое содержание.
- О, жестокий родитель! - воскликнул Салов. - Но вы знаете, не говорите
об этом в обществе... Сюжет уж очень избит, во всех драмах...
- С большим бы удовольствием не говорил, - сказал Павел, - но мне, пока
я кончу курс и поступлю на службу, нужно занять денег.
- Что же, под залог каких-нибудь предметов? - спросил Салов.
- Каких же предметов... Я могу мой заем обеспечить только тем, что я -
единственный наследник хорошего состояния.
- Ну, здесь в Москве требуют более осязаемого: или каких-нибудь ценных
вещей, или закладной на какое-нибудь недвижимое имущество.
- Но неужели же мне никто без этого не поверит? - спросил Павел с
волнением в голосе.
- Полагаю! - отвечал протяжно Салов. - Разве вот что, - прибавил он,
подумав немного и с какою-то полунасмешкой, - тут у меня есть и водится со
мною некто купчишка - Вахрамеев. Батька у него уехал куда-то на ярмарку и
оставил ему под заведование москательную лавку. Он теперь мне проигрывает и
платит мне мелом, умброй, мышьяком, и все сие я понемножку сбываю.
Павел, слушая Салова, удивлялся и не знал, к чему он это говорит.
- Я скажу этому купчишке, чтоб он дал вам под заемное письмо за
порядочные проценты этого мышьяку, чернильных орешков, а вы и сбывайте это
тоже понемногу; вам, конечно, при вашей семейной жизни надобны не все деньги
вдруг.
Павел не знал, смеется ли над ним Салов или нет, но, взглянув ему в
лицо, увидел, что он говорит совершенно искренно.
- Нет-с, в этой форме я не желаю делать займа, - сказал он.
- Эх, mon cher, мало ли в какой форме придется в жизни сделать заем...
Я раз, честью моей заверяю, заем делал во французском магазине -
перчатками... Возьму в долг пару перчаток за полтора рубля серебром, а за
целковый их продаю; тем целый месяц и жил, уверяю вас!
- Вы человек особенный, - сказал ему Павел.
- Я человек коммерческий, - произнес насмешливым голосом Салов.
Вихрову стало уже невыносимо слушать его болтовню.
- Итак, вы решительно не можете достать мне денег? - спросил он.
- Решительно! - проговорил Салов.
Павел поклонился и пошел было.
- Постойте, Вихров! - кликнул ему вслед хозяин; ему, видно, казалось,
что он мало надругался еще над приятелем. - Я могу достать вам
пятьсот-шестьсот рублей, с тем чтобы вы сели с нами играть в карты.
- И проиграть вам все будущее состояние?
- Вероятно.
- Нет, я таких займов не желаю.
- Как хотите! Я вам делал предложение весьма выгодное.
- Я полагаю, весьма подлое, - проговорил Павел и ушел; он очень
рассердился на Салова и прошел прямо на Кисловку к Макару Григорьеву, с тем,
чтобы рассказать ему все откровенно, посоветоваться с ним, - что делать и
что предпринять. Он видел и заметил еще прежде, что Макар Григорьев был к
нему как-то душевно расположен.
- Ай, батюшка Павел Михайлович! - вскричал тот, увидя Павла и вскакивая
с своего кожаного дивана, на котором лежал вверх лицом.
- Не тревожься, пожалуйста, и лежи; а я сяду возле тебя! - сказал Павел
и сел на стул.
Но Макар Григорьев, разумеется, не лег, а встал даже перед барином на
ноги.
- Я в ужасном положении, Макар Григорьич, - начал Павел.
- Что уж, какое дело, - произнес тот невеселым гол
мною, рассердился и прекратил мне всякое содержание.
- О, жестокий родитель! - воскликнул Салов. - Но вы знаете, не говорите
об этом в обществе... Сюжет уж очень избит, во всех драмах...
- С большим бы удовольствием не говорил, - сказал Павел, - но мне, пока
я кончу курс и поступлю на службу, нужно занять денег.
- Что же, под залог каких-нибудь предметов? - спросил Салов.
- Каких же предметов... Я могу мой заем обеспечить только тем, что я -
единственный наследник хорошего состояния.
- Ну, здесь в Москве требуют более осязаемого: или каких-нибудь ценных
вещей, или закладной на какое-нибудь недвижимое имущество.
- Но неужели же мне никто без этого не поверит? - спросил Павел с
волнением в голосе.
- Полагаю! - отвечал протяжно Салов. - Разве вот что, - прибавил он,
подумав немного и с какою-то полунасмешкой, - тут у меня есть и водится со
мною некто купчишка - Вахрамеев. Батька у него уехал куда-то на ярмарку и
оставил ему под заведование москательную лавку. Он теперь мне проигрывает и
платит мне мелом, умброй, мышьяком, и все сие я понемножку сбываю.
Павел, слушая Салова, удивлялся и не знал, к чему он это говорит.
- Я скажу этому купчишке, чтоб он дал вам под заемное письмо за
порядочные проценты этого мышьяку, чернильных орешков, а вы и сбывайте это
тоже понемногу; вам, конечно, при вашей семейной жизни надобны не все деньги
вдруг.
Павел не знал, смеется ли над ним Салов или нет, но, взглянув ему в
лицо, увидел, что он говорит совершенно искренно.
- Нет-с, в этой форме я не желаю делать займа, - сказал он.
- Эх, mon cher, мало ли в какой форме придется в жизни сделать заем...
Я раз, честью моей заверяю, заем делал во французском магазине -
перчатками... Возьму в долг пару перчаток за полтора рубля серебром, а за
целковый их продаю; тем целый месяц и жил, уверяю вас!
- Вы человек особенный, - сказал ему Павел.
- Я человек коммерческий, - произнес насмешливым голосом Салов.
Вихрову стало уже невыносимо слушать его болтовню.
- Итак, вы решительно не можете достать мне денег? - спросил он.
- Решительно! - проговорил Салов.
Павел поклонился и пошел было.
- Постойте, Вихров! - кликнул ему вслед хозяин; ему, видно, казалось,
что он мало надругался еще над приятелем. - Я могу достать вам
пятьсот-шестьсот рублей, с тем чтобы вы сели с нами играть в карты.
- И проиграть вам все будущее состояние?
- Вероятно.
- Нет, я таких займов не желаю.
- Как хотите! Я вам делал предложение весьма выгодное.
- Я полагаю, весьма подлое, - проговорил Павел и ушел; он очень
рассердился на Салова и прошел прямо на Кисловку к Макару Григорьеву, с тем,
чтобы рассказать ему все откровенно, посоветоваться с ним, - что делать и
что предпринять. Он видел и заметил еще прежде, что Макар Григорьев был к
нему как-то душевно расположен.
- Ай, батюшка Павел Михайлович! - вскричал тот, увидя Павла и вскакивая
с своего кожаного дивана, на котором лежал вверх лицом.
- Не тревожься, пожалуйста, и лежи; а я сяду возле тебя! - сказал Павел
и сел на стул.
Но Макар Григорьев, разумеется, не лег, а встал даже перед барином на
ноги.
- Я в ужасном положении, Макар Григорьич, - начал Павел.
- Что уж, какое дело, - произнес тот невеселым гол