ем
нависли! - и лицо его сделалось совсем мрачно.
- Молния и гром! - проговорил он, вскрыл глаза и затрещал, затем, на
всю комнату.
- А человек, в это время, проснулся и крестится! - воскликнул Петин и
представил мгновенно проснувшегося и крестящегося человека.
Зрители уже не смеялись, а оставались в каком-то приятном удивлении;
так это тонко и художественно все было выполнено!
- Это лучше всякого водевиля, всякой комедии! - восклицал Павел.
- Превосходно, превосходно! - повторял и Неведомов, как бы утопавший в
эстетическом наслаждении. - Вот вам и английские клоуны: чем хуже их?
Когда приятели наши, наконец, разошлись и оставили Павла одного, он все
еще оставался под сильным впечатлением всего виденного.
"Да, это смех настоящий, честный, добрый, а не стихотворное кривляканье
Салова!" - говорил он в раздумье.
VII
ПРОДОЛЖЕНИЕ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ЖИЗНИ
Ничто, кажется, так быстро не проходит, как время студенческого учения.
Вихров почти и не заметил, как он очутился на третьем курсе. Естественные
науки открыли перед ним целый мир новых сведений: он уразумел и трав
прозябанье, и с ним заговорила морская волна. Он узнал жизнь земного шара, -
каким образом он образовался, - как на нем произошли реки, озера, моря;
узнал, чем люди дышат, почему они на севере питаются рыбой, а на юге -
рисом. Словом, вся эта природа, интересовавшая его прежде только
каким-нибудь очень уж красивым местоположением, очень хорошей или
чрезвычайно дурной погодой, каким-нибудь никогда не виданным животным, -
стала теперь понятна ему в своих причинах, явилась машиной, в которой все
было теснейшим образом связано одно с другим. Из изящных собственно
предметов он, в это время, изучил Шекспира, о котором с ним беспрестанно
толковал Неведомов, и еще Шиллера{188}, за которого он принялся, чтобы
выучиться немецкому языку, столь необходимому для естественных наук, и
который сразу увлек его, как поэт человечности, цивилизации и всех юношеских
порывов. Вне этой сферы, в практической жизни, с героем моим в продолжение
этого времени почти ничего особенного не случилось, кроме разве того, что он
еще больше возмужал и был из весьма уже немолодых студентов. У Еспера
Иваныча он продолжал бывать очень редко, но и то делал с величайшим усилием
над собой - до того ему там было скучно.
Анна Гавриловна, впрочем, раз рассказала ему несколько заинтересовавший
его случай:
- Клеопатра-то Петровна, слышали, опять сошлась с мужем, приехала к
нему: недолго, видно, продержал ее господин Постен.
- Я уж ничего тут и не понимаю, - сказал Павел.
- Поймешь этакую лукавицу... Смела ли бы другая, после этого, приехать
к мужу!..
- Что же муж-то сам?.. - возразил Павел.
- Что муж-то?.. Он добрый; пьяный только... Пишет, вон, к Есперу
Иванычу: "Дяденька, Клеопаша опять ко мне приехала; я ей все простил, потому
что сам неправ против нее был", - проговорила Анна Гавриловна: она все еще
продолжала сердиться на Фатееву за дочь.
С Мари Павел больше уже не видался. Вскоре после его первого визита к
ней муж ее, г.Эйсмонд, приезжал к нему, но не застал его дома, а потом через
полгода они уехали с батареей куда-то в Малороссию. Любовь к Мари в герое
моем не то чтобы прошла совершенно, но она как-то замерла и осталась
нависли! - и лицо его сделалось совсем мрачно.
- Молния и гром! - проговорил он, вскрыл глаза и затрещал, затем, на
всю комнату.
- А человек, в это время, проснулся и крестится! - воскликнул Петин и
представил мгновенно проснувшегося и крестящегося человека.
Зрители уже не смеялись, а оставались в каком-то приятном удивлении;
так это тонко и художественно все было выполнено!
- Это лучше всякого водевиля, всякой комедии! - восклицал Павел.
- Превосходно, превосходно! - повторял и Неведомов, как бы утопавший в
эстетическом наслаждении. - Вот вам и английские клоуны: чем хуже их?
Когда приятели наши, наконец, разошлись и оставили Павла одного, он все
еще оставался под сильным впечатлением всего виденного.
"Да, это смех настоящий, честный, добрый, а не стихотворное кривляканье
Салова!" - говорил он в раздумье.
VII
ПРОДОЛЖЕНИЕ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ЖИЗНИ
Ничто, кажется, так быстро не проходит, как время студенческого учения.
Вихров почти и не заметил, как он очутился на третьем курсе. Естественные
науки открыли перед ним целый мир новых сведений: он уразумел и трав
прозябанье, и с ним заговорила морская волна. Он узнал жизнь земного шара, -
каким образом он образовался, - как на нем произошли реки, озера, моря;
узнал, чем люди дышат, почему они на севере питаются рыбой, а на юге -
рисом. Словом, вся эта природа, интересовавшая его прежде только
каким-нибудь очень уж красивым местоположением, очень хорошей или
чрезвычайно дурной погодой, каким-нибудь никогда не виданным животным, -
стала теперь понятна ему в своих причинах, явилась машиной, в которой все
было теснейшим образом связано одно с другим. Из изящных собственно
предметов он, в это время, изучил Шекспира, о котором с ним беспрестанно
толковал Неведомов, и еще Шиллера{188}, за которого он принялся, чтобы
выучиться немецкому языку, столь необходимому для естественных наук, и
который сразу увлек его, как поэт человечности, цивилизации и всех юношеских
порывов. Вне этой сферы, в практической жизни, с героем моим в продолжение
этого времени почти ничего особенного не случилось, кроме разве того, что он
еще больше возмужал и был из весьма уже немолодых студентов. У Еспера
Иваныча он продолжал бывать очень редко, но и то делал с величайшим усилием
над собой - до того ему там было скучно.
Анна Гавриловна, впрочем, раз рассказала ему несколько заинтересовавший
его случай:
- Клеопатра-то Петровна, слышали, опять сошлась с мужем, приехала к
нему: недолго, видно, продержал ее господин Постен.
- Я уж ничего тут и не понимаю, - сказал Павел.
- Поймешь этакую лукавицу... Смела ли бы другая, после этого, приехать
к мужу!..
- Что же муж-то сам?.. - возразил Павел.
- Что муж-то?.. Он добрый; пьяный только... Пишет, вон, к Есперу
Иванычу: "Дяденька, Клеопаша опять ко мне приехала; я ей все простил, потому
что сам неправ против нее был", - проговорила Анна Гавриловна: она все еще
продолжала сердиться на Фатееву за дочь.
С Мари Павел больше уже не видался. Вскоре после его первого визита к
ней муж ее, г.Эйсмонд, приезжал к нему, но не застал его дома, а потом через
полгода они уехали с батареей куда-то в Малороссию. Любовь к Мари в герое
моем не то чтобы прошла совершенно, но она как-то замерла и осталась