ется, будет обличаться, обвиняться...
- Главным образом, достоинство и беспристрастие суда, я полагаю,
зависит от несменяемости судей, - заметил Неведомов.
- И то ничего не значит, - возразил ему Марьеновский. - Во Франции так
называемые les tribunaux ordinaires* были весьма независимы: король не мог
ни сменять, ни награждать, ни перемещать даже судей; но зато явился
особенный суд, le tribunal exceptionnel**, в который мало-помалу перенесли
все казенные и общественные дела, а затем стали переносить и дела частных
лиц. Если какой-нибудь господин был довольно силен, он подавал прошение
королю, и тот передавал дело его в административный суд, - вот вам и
несменяемость судей!
______________
* обыкновенные суды (франц.).
** суд для рассмотрения дел, изъятых из общего судопроизводства
(франц.).
Весь этот разговор молодые люди вели между собой как-то вполголоса и с
явным уважением друг к другу. Марьеновский по преимуществу произвел на Павла
впечатление ясностью и простотой своих мыслей.
- Кто это такой? - спросил он потихоньку Неведомова, когда Марьеновский
встал, чтобы закурить сигару.
- Это кандидат юридического факультета, - отвечал тот. - Он нынче
только кончил курс.
- Что же, он - в профессора хочет?
- Не знаю. Он теперь продал все свое маленькое состояньице и с этими
деньгами едет за границу, чтобы доканчивать свое образование.
Марьеновский снова подошел к ним и сел.
Во все это время Анна Ивановна, остававшаяся одна, по временам
взглядывала то на Павла, то на Неведомова. Не принимая, конечно, никакого
участия в этом разговоре, она собиралась было уйти к себе в комнату; но
вдруг, услышав шум и голоса у дверей, радостно воскликнула:
- Ах, это, должно быть, Петин и Замин!
Вошли шумно два студента: один - толстый, приземистый, с курчавою
головой, с грубыми руками, с огромными ногами и почти оборванным образом
одетый; а другой - высоконький, худенький, с необыкновенно острым, подвижным
лицом, и тоже оборванец.
- Вот они где тут! - воскликнул толстяк и, потом, пошел со всеми
здороваться: у каждого крепко стискивал руку, тряс ее; потом, с каждым
целовался, не исключая даже и Вихрова, которого он и не знал совсем. Анне
Ивановне он тоже пожал руку и потряс ее так, что она даже вскрикнула:
"Замин, больно!". Тот, чтобы вознаградить ее, поцеловал у нее руку; она
поцеловала его в макушку. Петин, худощавый товарищ Замина, тоже расцеловался
со всеми, а перед Анной Ивановной он, сверх того, еще как-то особенно важно
раскланялся, отчего та покатилась со смеху.
- Приехали из деревни? - сказал новоприбывшим Неведомов.
- Приехали! - отвечал толстяк, шумно усаживаясь. Петин поместился тоже
рядом с ним и придал себе необыкновенно прямую и солидную фигуру, так что
Анна Ивановна взглянуть на него не могла без смеху: это, как впоследствии
оказалось, Петин англичанина представлял.
- Чей это там такой курчавый лакей? - продолжал толстый.
- Это, должно быть, мой Иван, - сказал с улыбкой Павел.
- Какой славный малый, какой отличный, должно быть! - продолжал Замин
совершенно искренним тоном. - Я тут иду, а он сидит у ворот и песню
мурлыкает. Я говорю: "Какую ты это песню поешь?" - Он сказал; я ее знаю.
"Давай, говорю, вместе петь". - "Давайте!" - говорит... И начали... Народу
что с
- Главным образом, достоинство и беспристрастие суда, я полагаю,
зависит от несменяемости судей, - заметил Неведомов.
- И то ничего не значит, - возразил ему Марьеновский. - Во Франции так
называемые les tribunaux ordinaires* были весьма независимы: король не мог
ни сменять, ни награждать, ни перемещать даже судей; но зато явился
особенный суд, le tribunal exceptionnel**, в который мало-помалу перенесли
все казенные и общественные дела, а затем стали переносить и дела частных
лиц. Если какой-нибудь господин был довольно силен, он подавал прошение
королю, и тот передавал дело его в административный суд, - вот вам и
несменяемость судей!
______________
* обыкновенные суды (франц.).
** суд для рассмотрения дел, изъятых из общего судопроизводства
(франц.).
Весь этот разговор молодые люди вели между собой как-то вполголоса и с
явным уважением друг к другу. Марьеновский по преимуществу произвел на Павла
впечатление ясностью и простотой своих мыслей.
- Кто это такой? - спросил он потихоньку Неведомова, когда Марьеновский
встал, чтобы закурить сигару.
- Это кандидат юридического факультета, - отвечал тот. - Он нынче
только кончил курс.
- Что же, он - в профессора хочет?
- Не знаю. Он теперь продал все свое маленькое состояньице и с этими
деньгами едет за границу, чтобы доканчивать свое образование.
Марьеновский снова подошел к ним и сел.
Во все это время Анна Ивановна, остававшаяся одна, по временам
взглядывала то на Павла, то на Неведомова. Не принимая, конечно, никакого
участия в этом разговоре, она собиралась было уйти к себе в комнату; но
вдруг, услышав шум и голоса у дверей, радостно воскликнула:
- Ах, это, должно быть, Петин и Замин!
Вошли шумно два студента: один - толстый, приземистый, с курчавою
головой, с грубыми руками, с огромными ногами и почти оборванным образом
одетый; а другой - высоконький, худенький, с необыкновенно острым, подвижным
лицом, и тоже оборванец.
- Вот они где тут! - воскликнул толстяк и, потом, пошел со всеми
здороваться: у каждого крепко стискивал руку, тряс ее; потом, с каждым
целовался, не исключая даже и Вихрова, которого он и не знал совсем. Анне
Ивановне он тоже пожал руку и потряс ее так, что она даже вскрикнула:
"Замин, больно!". Тот, чтобы вознаградить ее, поцеловал у нее руку; она
поцеловала его в макушку. Петин, худощавый товарищ Замина, тоже расцеловался
со всеми, а перед Анной Ивановной он, сверх того, еще как-то особенно важно
раскланялся, отчего та покатилась со смеху.
- Приехали из деревни? - сказал новоприбывшим Неведомов.
- Приехали! - отвечал толстяк, шумно усаживаясь. Петин поместился тоже
рядом с ним и придал себе необыкновенно прямую и солидную фигуру, так что
Анна Ивановна взглянуть на него не могла без смеху: это, как впоследствии
оказалось, Петин англичанина представлял.
- Чей это там такой курчавый лакей? - продолжал толстый.
- Это, должно быть, мой Иван, - сказал с улыбкой Павел.
- Какой славный малый, какой отличный, должно быть! - продолжал Замин
совершенно искренним тоном. - Я тут иду, а он сидит у ворот и песню
мурлыкает. Я говорю: "Какую ты это песню поешь?" - Он сказал; я ее знаю.
"Давай, говорю, вместе петь". - "Давайте!" - говорит... И начали... Народу
что с