ались. Потом, Неведомов сел рядом с
Марьеновским и продолжал любовно смотреть на него; они перекинулись еще
несколькими словами. Неведомов, после того, взглянул на прочих лиц,
помещавшихся за табльдотом, и увидел, что Анна Ивановна сидит с Саловым и,
наклонившись несколько в его сторону, что-то такое слушает не без внимания,
что Салов ей говорит. Неведомов при этом побледнел немного, стал кусать себе
губы и с заметною рассеянностью отвечал на вопросы Марьеновского. К концу
обеда он, впрочем, поуспокоился - может быть потому, что Салова вызвал
кто-то приехавший к нему, и тот, уходя, объявил, что больше не воротится.
Два фармацевта, по-прежнему обедавшие особняком, тоже ушли вскоре за ним.
Неведомов в это время обратился к Марьеновскому с вопросом:
- А что, скажите, нового в мире юриспруденции?
- Теперь напечатан процесс madame Лафарж, - отвечал тот.
Павел нарочно пересел с своего стула на ближайший к ним, чтобы лучше
слышать их разговор.
- Это, что убила мужа, - подхватил Неведомов.
- Да, и тут замечательно то, что, по собранным справкам, она ему
надавала до полфунта мышьяку, а при анатомировании нашли самый вздор,
который мог к нему войти в кровь при вдыхании, как железозаводчику.
- Однакож ее обвинили? - вмешался в разговор Вихров.
- Ее обвинили, - отвечал как-то необыкновенно солидно Марьеновский, - и
речь генерал-прокурора была, по этому делу, блистательна. Он разбил ее на
две части: в первой он доказывает, что m-me Лафарж могла сделать это
преступление, - для того он привел почти всю ее биографию, из которой видно,
что она была женщина нрава пылкого, порывистого, решительного; во второй
части он говорит, что она хотела сделать это преступление, - и это
доказывает он ее нелюбовью к мужу, ссорами с ним, угрозами...
- Логично, - произнес Неведомов.
- Удивительно просто, точно задачу какую математическую решил, - сказал
Марьеновский.
- Скажите, присяжные ее осудили? - спросил Павел, отнесясь к нему опять
со всевозможною вежливостью.
- Разумеется, - отвечал ему тоже вежливо и Марьеновский.
- Факты дела напечатаны все? - спросил его Неведомов.
- Все, до самых мельчайших подробностей.
- А к чему бы присудили ее по нашим законам? - прибавил Неведомов.
Марьеновский пожал плечами.
- Самое большее, что оставили бы в подозрении, - отвечал он с улыбкой.
- Значит, уголовные законы наши очень слабы и непредусмотрительны, -
вмешался опять в разговор Вихров.
- Напротив! - отвечал ему совершенно серьезно Марьеновский. - Наши
уголовные законы весьма недурны, но что такое закон?.. Это есть формула, под
которую не могут же подойти все случаи жизни: жизнь слишком разнообразна и
извилиста; кроме того, один и тот же факт может иметь тысячу оттенков и
тысячу разных причин; поэтому-то и нужно, чтобы всякий случай обсудила
общественная совесть или выборные из общества, то есть присяжные.
- Отчего у нас не введут присяжных?.. Кому они могут помешать? -
произнес Павел.
Марьеновский усмехнулся.
- Очень многому! - отвечал он. - Покуда существуют другие
злоупотребительные учреждения, до тех пор о суде присяжных и думать нечего:
разве может существовать гласный суд, когда произвол административных лиц
доходит бог знает до чего, - когда существует крепостное право?.. Все это на
суде, разуме
Марьеновским и продолжал любовно смотреть на него; они перекинулись еще
несколькими словами. Неведомов, после того, взглянул на прочих лиц,
помещавшихся за табльдотом, и увидел, что Анна Ивановна сидит с Саловым и,
наклонившись несколько в его сторону, что-то такое слушает не без внимания,
что Салов ей говорит. Неведомов при этом побледнел немного, стал кусать себе
губы и с заметною рассеянностью отвечал на вопросы Марьеновского. К концу
обеда он, впрочем, поуспокоился - может быть потому, что Салова вызвал
кто-то приехавший к нему, и тот, уходя, объявил, что больше не воротится.
Два фармацевта, по-прежнему обедавшие особняком, тоже ушли вскоре за ним.
Неведомов в это время обратился к Марьеновскому с вопросом:
- А что, скажите, нового в мире юриспруденции?
- Теперь напечатан процесс madame Лафарж, - отвечал тот.
Павел нарочно пересел с своего стула на ближайший к ним, чтобы лучше
слышать их разговор.
- Это, что убила мужа, - подхватил Неведомов.
- Да, и тут замечательно то, что, по собранным справкам, она ему
надавала до полфунта мышьяку, а при анатомировании нашли самый вздор,
который мог к нему войти в кровь при вдыхании, как железозаводчику.
- Однакож ее обвинили? - вмешался в разговор Вихров.
- Ее обвинили, - отвечал как-то необыкновенно солидно Марьеновский, - и
речь генерал-прокурора была, по этому делу, блистательна. Он разбил ее на
две части: в первой он доказывает, что m-me Лафарж могла сделать это
преступление, - для того он привел почти всю ее биографию, из которой видно,
что она была женщина нрава пылкого, порывистого, решительного; во второй
части он говорит, что она хотела сделать это преступление, - и это
доказывает он ее нелюбовью к мужу, ссорами с ним, угрозами...
- Логично, - произнес Неведомов.
- Удивительно просто, точно задачу какую математическую решил, - сказал
Марьеновский.
- Скажите, присяжные ее осудили? - спросил Павел, отнесясь к нему опять
со всевозможною вежливостью.
- Разумеется, - отвечал ему тоже вежливо и Марьеновский.
- Факты дела напечатаны все? - спросил его Неведомов.
- Все, до самых мельчайших подробностей.
- А к чему бы присудили ее по нашим законам? - прибавил Неведомов.
Марьеновский пожал плечами.
- Самое большее, что оставили бы в подозрении, - отвечал он с улыбкой.
- Значит, уголовные законы наши очень слабы и непредусмотрительны, -
вмешался опять в разговор Вихров.
- Напротив! - отвечал ему совершенно серьезно Марьеновский. - Наши
уголовные законы весьма недурны, но что такое закон?.. Это есть формула, под
которую не могут же подойти все случаи жизни: жизнь слишком разнообразна и
извилиста; кроме того, один и тот же факт может иметь тысячу оттенков и
тысячу разных причин; поэтому-то и нужно, чтобы всякий случай обсудила
общественная совесть или выборные из общества, то есть присяжные.
- Отчего у нас не введут присяжных?.. Кому они могут помешать? -
произнес Павел.
Марьеновский усмехнулся.
- Очень многому! - отвечал он. - Покуда существуют другие
злоупотребительные учреждения, до тех пор о суде присяжных и думать нечего:
разве может существовать гласный суд, когда произвол административных лиц
доходит бог знает до чего, - когда существует крепостное право?.. Все это на
суде, разуме