е офицерского, нежели студенческого. Книг почти совсем не было видно,
кроме Огюста Конта, книжка которого, не вся еще разрезанная, валялась на
столе.
- Садитесь, пожалуйста! - сказал Салов, любезно усаживая Вихрова на
диван и даже подкладывая ему за спину вышитую подушку. Сам он тоже
развалился на другом конце дивана; из его позы видно было, что он любил и
умел понежиться и посибаритничать{177}.
- А вот и Конт! - сказал Павел, показывая на лежавшую на столе книжку.
- Да-с, я его нарочно купил, и, вообразите, он теперь у меня - у одного
в Москве... Они все ведь тут студенты - гегелисты... Только вдруг я раз в
кондитерской, в которую хожу каждый день пить кофе, читаю в французской
газете, что, в противоположность всем немецким философам, в Париже
образуется школа позитивистов, и представитель ее - Огюст Конт... Я сейчас к
книгопродавцу: "Давайте Конта!" - "Нет еще у нас..." - "Выпишите!" Выписал:
тридцать рублей содрал за одну книжку, потому что запрещена она у нас... Вот
я теперь и подчитал ее, и буду их всех резать! - заключил Салов, с
удовольствием потирая себе руки.
- Ну, вам Неведомова, кажется, не срезать этим, - возразил Павел.
- Неведомова-то! - воскликнул Салов. - Да разве вы не видите, что он
сумасшедший... Одежда-то его, а!.. Как одежда-то его вам нравится?
- Одежда у него действительно странная, - произнес Павел.
- Вы знаете, он за нее в остроге сидел, - продолжал Салов с видимым уже
удовольствием. - Приехал он там в Тулу или Калугу... Подрясник этот у него
еще тогда был новый, а не провонялый, как теперь... Он выфрантился в него,
взял в руки монашеские четки, отправился в церковь - и там, ставши впереди
всех барынь и возведя очи к небу, начинает молиться. Все, разумеется,
спрашивают: "Кто такой, кто такой этот интересный монах?" Заинтересовалась
сим и полиция также... Он из церкви к себе в гостиницу, а кварташки за
ним... "Кто, говорят, такой этот господин у вас живет? Покажите его
паспорт!" - Показывают... Оказывается, что совершенно не монах, а светский
человек. Они сначала - в часть его, а потом - и в острог, да сюда в Москву
по этапу и прислали, как в показанное им место жительства.
- Негодяи! - произнес Вихров с негодованием. - Зачем он носит еще это
одеяние?
- Носит, чтобы нравиться женщинам, - отвечал ядовито Салов.
- О, полноте!.. Он, кажется, совсем не такой.
- Он-то!.. Он и тут вон влюблен в одну молоденькую девочку: она теперь
чистенькая, конечно, но, разумеется, того только и ждет, чтобы ее кто-нибудь
взял на содержание, а он ей, вместо того, Шекспира толкует и стихи разные
читает. Глупо это, по-моему.
- Почему глупо? - спросил Павел.
- Потому что, если он научить ее этому хочет, так зачем это ей? На кой
черт?.. Если же соблазнить только этим желает, то она всего скорей бы,
вероятно, соблазнилась на деньги.
- Но, может быть, он думает жениться на ней и образовывает ее для
этого.
- Как же ему жениться, когда он сам один едва с голоду не умирает?
- Разве у него нет состояния?
- Никакого!.. Так себе перебивается кой-какими урочишками, но и тех ему
мало дают: потому что, по костюму, принимают его - кто за сумасшедшего, а
кто и за бродягу.
- Разве такой умный и образованный человек может быть бродягой! -
воскликнул Вихров.
- Отчего же нет? Я видал бродяг и
кроме Огюста Конта, книжка которого, не вся еще разрезанная, валялась на
столе.
- Садитесь, пожалуйста! - сказал Салов, любезно усаживая Вихрова на
диван и даже подкладывая ему за спину вышитую подушку. Сам он тоже
развалился на другом конце дивана; из его позы видно было, что он любил и
умел понежиться и посибаритничать{177}.
- А вот и Конт! - сказал Павел, показывая на лежавшую на столе книжку.
- Да-с, я его нарочно купил, и, вообразите, он теперь у меня - у одного
в Москве... Они все ведь тут студенты - гегелисты... Только вдруг я раз в
кондитерской, в которую хожу каждый день пить кофе, читаю в французской
газете, что, в противоположность всем немецким философам, в Париже
образуется школа позитивистов, и представитель ее - Огюст Конт... Я сейчас к
книгопродавцу: "Давайте Конта!" - "Нет еще у нас..." - "Выпишите!" Выписал:
тридцать рублей содрал за одну книжку, потому что запрещена она у нас... Вот
я теперь и подчитал ее, и буду их всех резать! - заключил Салов, с
удовольствием потирая себе руки.
- Ну, вам Неведомова, кажется, не срезать этим, - возразил Павел.
- Неведомова-то! - воскликнул Салов. - Да разве вы не видите, что он
сумасшедший... Одежда-то его, а!.. Как одежда-то его вам нравится?
- Одежда у него действительно странная, - произнес Павел.
- Вы знаете, он за нее в остроге сидел, - продолжал Салов с видимым уже
удовольствием. - Приехал он там в Тулу или Калугу... Подрясник этот у него
еще тогда был новый, а не провонялый, как теперь... Он выфрантился в него,
взял в руки монашеские четки, отправился в церковь - и там, ставши впереди
всех барынь и возведя очи к небу, начинает молиться. Все, разумеется,
спрашивают: "Кто такой, кто такой этот интересный монах?" Заинтересовалась
сим и полиция также... Он из церкви к себе в гостиницу, а кварташки за
ним... "Кто, говорят, такой этот господин у вас живет? Покажите его
паспорт!" - Показывают... Оказывается, что совершенно не монах, а светский
человек. Они сначала - в часть его, а потом - и в острог, да сюда в Москву
по этапу и прислали, как в показанное им место жительства.
- Негодяи! - произнес Вихров с негодованием. - Зачем он носит еще это
одеяние?
- Носит, чтобы нравиться женщинам, - отвечал ядовито Салов.
- О, полноте!.. Он, кажется, совсем не такой.
- Он-то!.. Он и тут вон влюблен в одну молоденькую девочку: она теперь
чистенькая, конечно, но, разумеется, того только и ждет, чтобы ее кто-нибудь
взял на содержание, а он ей, вместо того, Шекспира толкует и стихи разные
читает. Глупо это, по-моему.
- Почему глупо? - спросил Павел.
- Потому что, если он научить ее этому хочет, так зачем это ей? На кой
черт?.. Если же соблазнить только этим желает, то она всего скорей бы,
вероятно, соблазнилась на деньги.
- Но, может быть, он думает жениться на ней и образовывает ее для
этого.
- Как же ему жениться, когда он сам один едва с голоду не умирает?
- Разве у него нет состояния?
- Никакого!.. Так себе перебивается кой-какими урочишками, но и тех ему
мало дают: потому что, по костюму, принимают его - кто за сумасшедшего, а
кто и за бродягу.
- Разве такой умный и образованный человек может быть бродягой! -
воскликнул Вихров.
- Отчего же нет? Я видал бродяг и