я
Салов.
- Что же тут нечестного, - произнес Неведомов, - если я говорю не знаю
о том, на что сама история не дала ответа?
- Нет-с, дала ответ, дала в том, как думали лучшие умы, как думали
Вольтер{175}, Конт.
- К чему вы мне все это говорите! - перебил его уже с некоторою досадой
Неведомов. - Вы очень хорошо знаете, что ни вашему уму, ни уму Вольтера и
Конта, ни моему собственному даже уму не уничтожить во мне тех верований и
образов, которые дала мне моя религия и создало воображение моего народа.
- А к тому, мой миленький, что мне хочется поучить вас; а то вы ведь
без меня, моя крошечка, пропадете! - перебил его насмешливо Салов. Он,
кажется, был очень доволен, что порассердил немножко Неведомова.
- Чем вам учить меня, вы гораздо лучше сделаете, если прочтете нам
какое-нибудь ваше стихотворение, - возразил тот, - это гораздо приятнее и
забавнее от вас слышать.
- Что за вздор такой! - произнес с улыбкой Салов, а сам между тем встал
и начал ходить по комнате.
Павел, как мы видели, несколько срезавшийся в этом споре, все остальное
время сидел нахмурившись и насупившись; сердце его гораздо более склонялось
к тому, что говорил Неведомов; ум же, - должен он был к досаде своей
сознаться, - был больше на стороне Салова.
- Какого же рода он стихи пишет? - спросил Вихров Неведомова.
- Я больше перелагаю-с, - подхватил Салов, - и для первого знакомства,
извольте, я скажу вам одно мое новое стихотворение. Господин Пушкин, как,
может быть, вам небезызвестно, написал стихотворение "Ангел": "В дверях
Эдема ангел нежный" и проч. Я на сию же тему изъяснился так... - И затем
Салов зачитал нараспев:
В дверях палат своих надменно
Предстал плешивый откупщик,
А жулик, тощий и смиренный,
Взирал, как жирный временник,
С крыльца напутствуем швейцаром,
В карету модную влезал.
- О Прометей! - в восторге яром
Ему воришка закричал.
Клянусь, что я без всякой злобы,
Без всякой зависти утробы
Смотрю, как ты и ешь, и пьешь,
И жизнь роскошную ведешь.
Нет! Я завидовать не смею.
Я пред тобой благоговею;
Хотя я с детства наметал
Во всякой краже обе руки,
Но ты в сей выспренней науке
Мне будешь вечный идеал!
- Очень хорошо! - похвалил Вихров, но, кажется, больше из приличия.
- Что за глупости такие! - проговорил, как бы невольно, несколько
потупляясь, Неведомов.
- Какие же глупости? - воскликнул притворно обиженным голосом Салов. -
Пойдемте, Вихров, ко мне в номер: я не хочу, чтобы вас развращал этот
скептик, - прибавил он и, взяв Павла под руку, насильно увлек его от
Неведомова.
- Я-то пуще скептик, а не он! - говорил тот им вслед.
Номер Салова оказался почти богато убранным: толстая драпировка на
перегородке и на окне; мягкий диван; на нем довольно искусно вышитые
шерстями две подушки. В одном из углов стояли трубки с черешневыми чубуками
и с дорогими янтарными мундштуками. На окне виднелась выпитая бутылка
шампанского; на комоде был открыт богатый несессер и лежала целая дюжина,
должно быть еще не игранных карт. Вообще, в убранстве комнаты Салова было
больш
Салов.
- Что же тут нечестного, - произнес Неведомов, - если я говорю не знаю
о том, на что сама история не дала ответа?
- Нет-с, дала ответ, дала в том, как думали лучшие умы, как думали
Вольтер{175}, Конт.
- К чему вы мне все это говорите! - перебил его уже с некоторою досадой
Неведомов. - Вы очень хорошо знаете, что ни вашему уму, ни уму Вольтера и
Конта, ни моему собственному даже уму не уничтожить во мне тех верований и
образов, которые дала мне моя религия и создало воображение моего народа.
- А к тому, мой миленький, что мне хочется поучить вас; а то вы ведь
без меня, моя крошечка, пропадете! - перебил его насмешливо Салов. Он,
кажется, был очень доволен, что порассердил немножко Неведомова.
- Чем вам учить меня, вы гораздо лучше сделаете, если прочтете нам
какое-нибудь ваше стихотворение, - возразил тот, - это гораздо приятнее и
забавнее от вас слышать.
- Что за вздор такой! - произнес с улыбкой Салов, а сам между тем встал
и начал ходить по комнате.
Павел, как мы видели, несколько срезавшийся в этом споре, все остальное
время сидел нахмурившись и насупившись; сердце его гораздо более склонялось
к тому, что говорил Неведомов; ум же, - должен он был к досаде своей
сознаться, - был больше на стороне Салова.
- Какого же рода он стихи пишет? - спросил Вихров Неведомова.
- Я больше перелагаю-с, - подхватил Салов, - и для первого знакомства,
извольте, я скажу вам одно мое новое стихотворение. Господин Пушкин, как,
может быть, вам небезызвестно, написал стихотворение "Ангел": "В дверях
Эдема ангел нежный" и проч. Я на сию же тему изъяснился так... - И затем
Салов зачитал нараспев:
В дверях палат своих надменно
Предстал плешивый откупщик,
А жулик, тощий и смиренный,
Взирал, как жирный временник,
С крыльца напутствуем швейцаром,
В карету модную влезал.
- О Прометей! - в восторге яром
Ему воришка закричал.
Клянусь, что я без всякой злобы,
Без всякой зависти утробы
Смотрю, как ты и ешь, и пьешь,
И жизнь роскошную ведешь.
Нет! Я завидовать не смею.
Я пред тобой благоговею;
Хотя я с детства наметал
Во всякой краже обе руки,
Но ты в сей выспренней науке
Мне будешь вечный идеал!
- Очень хорошо! - похвалил Вихров, но, кажется, больше из приличия.
- Что за глупости такие! - проговорил, как бы невольно, несколько
потупляясь, Неведомов.
- Какие же глупости? - воскликнул притворно обиженным голосом Салов. -
Пойдемте, Вихров, ко мне в номер: я не хочу, чтобы вас развращал этот
скептик, - прибавил он и, взяв Павла под руку, насильно увлек его от
Неведомова.
- Я-то пуще скептик, а не он! - говорил тот им вслед.
Номер Салова оказался почти богато убранным: толстая драпировка на
перегородке и на окне; мягкий диван; на нем довольно искусно вышитые
шерстями две подушки. В одном из углов стояли трубки с черешневыми чубуками
и с дорогими янтарными мундштуками. На окне виднелась выпитая бутылка
шампанского; на комоде был открыт богатый несессер и лежала целая дюжина,
должно быть еще не игранных карт. Вообще, в убранстве комнаты Салова было
больш