марать чистоту вашего герба, - вот это-то чувство, по-моему, совершенно
фиктивное и придуманное.
- Вовсе не фиктивное! - возразил князь. - Потому что тут оскорбляется
мое самолюбие, а самолюбие такое же естественное чувство, как голод, жажда!
- Положим, что самолюбие чувство естественное, - продолжал рассуждать
Миклаков, - но тут любопытно проследить, чем, собственно, оно оскорбляется?
Что вот-де женщина, любившая нас, осмелилась полюбить другого, то есть нашла
в мире человека, равного нам по достоинству.
- Нет, барон хуже меня, - это я могу смело сказать! - возразил князь.
- Нет, он лучше теперь вас в глазах княгини уже тем, что любит ее, а вы
нет!.. Наконец, что это за право считать себя лучше кого бы то ни было?
Докажите это первоначально.
- Как же это доказать!
- А так, - прославьтесь на каком-нибудь поприще: ученом, что ли,
служебном, литературном, что и я, грешный, хотел сделать после своей
несчастной любви, но чего, конечно, не сделал: пусть княгиня, слыша о вашей
славе, мучится, страдает, что какого человека она разлюбила и не сумела
сберечь его для себя: это месть еще человеческая; но ведь ваша братья мужья
обыкновенно в этих случаях вызывают своих соперников на дуэль, чтобы убить
их, то есть как-то физически стараются их уничтожить!
- Никого я не хочу ни уничтожать, ни убивать и заявляю вам только тот
факт, что положение рогатого мужа я не могу переносить спокойно, а как и чем
мне бороться с этим - не знаю!
- Да ничем, я думаю, кроме некоторой рассудительности!
- А если бывают минуты, когда во мне нет никакой рассудительности и я,
кроме бешенства, ничего другого не сознаю?
- Что ж бешенство?.. Велите в таком случае сажать себя на цепь! -
сказал Миклаков.
- Хорошо вам шутить так! - возразил князь.
- Нет, не шучу, уверяю вас, - продолжал Миклаков, - что же другое
делать с вами, когда вы сами говорите, что теряете всякую
рассудительность?.. Ну, в таком случае, уходите, по крайней мере,
куда-нибудь поскорей из дому, выпивайте два - три стакана холодной воды,
сделайте большую прогулку!
- Все это так-с!.. Но суть-то тут не в том! - воскликнул князь каким-то
грустно-размышляющим голосом. - А в том, что мы двойственны: нам и старой
дороги жаль и по новой смертельно идти хочется, и это явление чисто продукт
нашего времени и нашего воспитания.
Миклаков на это отрицательно покачал головой.
- Всегда, во все времена и при всяком воспитании, это было! - заговорил
он. - Еще в священном писании сказано, что в каждом человеке два Адама:
ветхий и новый; только, например, в мужике новый Адам тянет его в пустыню на
молитву, на акриды{132}, а ветхий зовет в кабак; в нас же новый Адам
говорит, что надобно голову свою положить за то, чтобы на место торгаша стал
работник, долой к черту всякий капитал и всякий внешний авторитет, а ветхому
Адаму все-таки хочется душить своего брата, ездить в карете и поклоняться
сильным мира сего.
- Но все-таки наш-то Адам поплодотворней и повозможнее, чем мужицкий, -
заметил князь.
- Я не знаю-с! Они хлопочут устроить себе царство блаженства на
небесах, а мы с вами на земле, и что возможнее в этом случае, я не берусь
еще на себя решить.
- Ну, вы все уж отвергаете, во всем сомневаетесь! - возразил князь,
вставая и собираясь уйти.
- Многое отвергаю и во м
фиктивное и придуманное.
- Вовсе не фиктивное! - возразил князь. - Потому что тут оскорбляется
мое самолюбие, а самолюбие такое же естественное чувство, как голод, жажда!
- Положим, что самолюбие чувство естественное, - продолжал рассуждать
Миклаков, - но тут любопытно проследить, чем, собственно, оно оскорбляется?
Что вот-де женщина, любившая нас, осмелилась полюбить другого, то есть нашла
в мире человека, равного нам по достоинству.
- Нет, барон хуже меня, - это я могу смело сказать! - возразил князь.
- Нет, он лучше теперь вас в глазах княгини уже тем, что любит ее, а вы
нет!.. Наконец, что это за право считать себя лучше кого бы то ни было?
Докажите это первоначально.
- Как же это доказать!
- А так, - прославьтесь на каком-нибудь поприще: ученом, что ли,
служебном, литературном, что и я, грешный, хотел сделать после своей
несчастной любви, но чего, конечно, не сделал: пусть княгиня, слыша о вашей
славе, мучится, страдает, что какого человека она разлюбила и не сумела
сберечь его для себя: это месть еще человеческая; но ведь ваша братья мужья
обыкновенно в этих случаях вызывают своих соперников на дуэль, чтобы убить
их, то есть как-то физически стараются их уничтожить!
- Никого я не хочу ни уничтожать, ни убивать и заявляю вам только тот
факт, что положение рогатого мужа я не могу переносить спокойно, а как и чем
мне бороться с этим - не знаю!
- Да ничем, я думаю, кроме некоторой рассудительности!
- А если бывают минуты, когда во мне нет никакой рассудительности и я,
кроме бешенства, ничего другого не сознаю?
- Что ж бешенство?.. Велите в таком случае сажать себя на цепь! -
сказал Миклаков.
- Хорошо вам шутить так! - возразил князь.
- Нет, не шучу, уверяю вас, - продолжал Миклаков, - что же другое
делать с вами, когда вы сами говорите, что теряете всякую
рассудительность?.. Ну, в таком случае, уходите, по крайней мере,
куда-нибудь поскорей из дому, выпивайте два - три стакана холодной воды,
сделайте большую прогулку!
- Все это так-с!.. Но суть-то тут не в том! - воскликнул князь каким-то
грустно-размышляющим голосом. - А в том, что мы двойственны: нам и старой
дороги жаль и по новой смертельно идти хочется, и это явление чисто продукт
нашего времени и нашего воспитания.
Миклаков на это отрицательно покачал головой.
- Всегда, во все времена и при всяком воспитании, это было! - заговорил
он. - Еще в священном писании сказано, что в каждом человеке два Адама:
ветхий и новый; только, например, в мужике новый Адам тянет его в пустыню на
молитву, на акриды{132}, а ветхий зовет в кабак; в нас же новый Адам
говорит, что надобно голову свою положить за то, чтобы на место торгаша стал
работник, долой к черту всякий капитал и всякий внешний авторитет, а ветхому
Адаму все-таки хочется душить своего брата, ездить в карете и поклоняться
сильным мира сего.
- Но все-таки наш-то Адам поплодотворней и повозможнее, чем мужицкий, -
заметил князь.
- Я не знаю-с! Они хлопочут устроить себе царство блаженства на
небесах, а мы с вами на земле, и что возможнее в этом случае, я не берусь
еще на себя решить.
- Ну, вы все уж отвергаете, во всем сомневаетесь! - возразил князь,
вставая и собираясь уйти.
- Многое отвергаю и во м