нь совестно против вашей жены, -
проговорил он.
- Более чем совестно!.. Я мучусь и страдаю от этого каждоминутно! -
сказал князь.
- Так и должно быть-с! Так и следует! - подхватил Миклаков.
- Но как же, однако, помочь тому? - спросил князь.
Миклаков пожал на это плечами.
- Разойтись нам, я полагаю, необходимо и для спокойствия княгини и для
спокойствия моего! - присовокупил князь.
- Для вашего-то - может быть, что так, но никак уже не для спокойствия
княгини! - возразил Миклаков. - У нас до сих пор еще черт знает как смотрят
на разводок, будь она там права или нет; и потом, сколько мне кажется,
княгиня вас любит до сих пор!
- Ну! - сказал на это с ударением князь.
- Что - ну?
- То, что этого нет теперь.
- А почему вы так думаете?
- Потому, что она полюбила уж другого, - отвечал князь, покраснев
немного в лице.
- Это барона Мингера, что ли? - спросил Миклаков.
- Да! - отвечал князь, окончательно краснея.
- Нет, это вздор! Она не любит барона! - сказал Миклаков, отрицательно
покачав головой.
- Как вздор! На каком же основании вы так утвердительно говорите? -
возразил ему князь.
- А на том, что когда женщина любит, так не станет до такой степени
открыто кокетничать с мужчиной.
- Нет, она любит его! - повторил князь еще раз настойчиво. Подслушав
разговор Петицкой с Архангеловым, он нисколько не сомневался, что княгиня
находится в самых близких даже отношениях к барону.
- Ваше это дело!.. Вам лучше это знать! - сказал Миклаков.
- Неприятнее всего тут то, - продолжал князь, - что барон хоть и друг
мне, но он дрянь человечишка; не стоит любви не только что княгини, но и
никакой порядочной женщины, и это ставит меня решительно в тупик... Должен
ли я сказать о том княгине или нет? - заключил он, разводя руками и как бы
спрашивая.
- Все мужья на свете, я думаю, точно так же отзываются о своих
соперниках! - проговорил как бы больше сам с собою Миклаков. - А что,
скажите, княгиня когда-нибудь говорила вам что-нибудь подобное об Елене? -
спросил он князя.
- Почти нет!
- Так почему же вы считаете себя вправе говорить ей таким образом о
бароне?
- Потому, что я опытней ее в жизни и лучше знаю людей.
- Не думаю! Женщины обыкновенно лучше и тоньше понимают людей, чем
мужчины: княгиня предоставила вам свободу выбора, предоставьте и вы ей
таковую же!
- А я не могу этого сделать! - почти воскликнул князь. - Полюби она
кого-нибудь другого, я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при
одной мысли, что она любит этого негодяя, у меня вся кровь бросается в
голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке
вдвоем мне представляется, что целый мир плюет мне за то в лицо!.. Какого
рода это чувство - я не знаю; может быть, это ревность, и согласен, что
ревность - чувство весьма грубое, азиатское, средневековое, но, как бы то ни
было, оно охватывает иногда все существо мое.
- Ревность действительно чувство весьма грубое, - начал на это
рассуждать Миклаков, - но оно еще понятно и почти законно, когда вытекает из
возбужденной страсти; но вы-то ревнуете не потому, что сами любите княгиню,
а потому только, что она имеет великую честь и счастие быть вашей супругой и
в силу этого никогда не должна сметь опорочить честь вашей фамилии и
за
проговорил он.
- Более чем совестно!.. Я мучусь и страдаю от этого каждоминутно! -
сказал князь.
- Так и должно быть-с! Так и следует! - подхватил Миклаков.
- Но как же, однако, помочь тому? - спросил князь.
Миклаков пожал на это плечами.
- Разойтись нам, я полагаю, необходимо и для спокойствия княгини и для
спокойствия моего! - присовокупил князь.
- Для вашего-то - может быть, что так, но никак уже не для спокойствия
княгини! - возразил Миклаков. - У нас до сих пор еще черт знает как смотрят
на разводок, будь она там права или нет; и потом, сколько мне кажется,
княгиня вас любит до сих пор!
- Ну! - сказал на это с ударением князь.
- Что - ну?
- То, что этого нет теперь.
- А почему вы так думаете?
- Потому, что она полюбила уж другого, - отвечал князь, покраснев
немного в лице.
- Это барона Мингера, что ли? - спросил Миклаков.
- Да! - отвечал князь, окончательно краснея.
- Нет, это вздор! Она не любит барона! - сказал Миклаков, отрицательно
покачав головой.
- Как вздор! На каком же основании вы так утвердительно говорите? -
возразил ему князь.
- А на том, что когда женщина любит, так не станет до такой степени
открыто кокетничать с мужчиной.
- Нет, она любит его! - повторил князь еще раз настойчиво. Подслушав
разговор Петицкой с Архангеловым, он нисколько не сомневался, что княгиня
находится в самых близких даже отношениях к барону.
- Ваше это дело!.. Вам лучше это знать! - сказал Миклаков.
- Неприятнее всего тут то, - продолжал князь, - что барон хоть и друг
мне, но он дрянь человечишка; не стоит любви не только что княгини, но и
никакой порядочной женщины, и это ставит меня решительно в тупик... Должен
ли я сказать о том княгине или нет? - заключил он, разводя руками и как бы
спрашивая.
- Все мужья на свете, я думаю, точно так же отзываются о своих
соперниках! - проговорил как бы больше сам с собою Миклаков. - А что,
скажите, княгиня когда-нибудь говорила вам что-нибудь подобное об Елене? -
спросил он князя.
- Почти нет!
- Так почему же вы считаете себя вправе говорить ей таким образом о
бароне?
- Потому, что я опытней ее в жизни и лучше знаю людей.
- Не думаю! Женщины обыкновенно лучше и тоньше понимают людей, чем
мужчины: княгиня предоставила вам свободу выбора, предоставьте и вы ей
таковую же!
- А я не могу этого сделать! - почти воскликнул князь. - Полюби она
кого-нибудь другого, я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при
одной мысли, что она любит этого негодяя, у меня вся кровь бросается в
голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке
вдвоем мне представляется, что целый мир плюет мне за то в лицо!.. Какого
рода это чувство - я не знаю; может быть, это ревность, и согласен, что
ревность - чувство весьма грубое, азиатское, средневековое, но, как бы то ни
было, оно охватывает иногда все существо мое.
- Ревность действительно чувство весьма грубое, - начал на это
рассуждать Миклаков, - но оно еще понятно и почти законно, когда вытекает из
возбужденной страсти; но вы-то ревнуете не потому, что сами любите княгиню,
а потому только, что она имеет великую честь и счастие быть вашей супругой и
в силу этого никогда не должна сметь опорочить честь вашей фамилии и
за