его очень много накопилось книг, которые и
надобно было где-нибудь расставить; прочая же обстановка его была совершенно
прежняя: та же студенческая железная кровать, тот же письменный стол, весь
перепачканный чернильными пятнами и изрезанный перочинным ножом; то же
вольтеровское кресло для сидения самого хозяина и несколько полусломанных
стульев для гостей. Миклаков сам говорил, что всяк, кто у него побывает, не
воспылает потом желанием бывать у него часто; но вместе с тем он, кажется,
любил, когда кто заходил к нему, и вряд ли даже помещение свое держал в
таком грязном виде не с умыслом, что вот-де скверно у меня, а все-таки
хорошие люди делают мне посещения. Курил Миклаков трубку с длинным
черешневым чубуком и курил Жукова табак, бог уж знает, где и доставая его.
Комплект платья у него был так же неполон, как и во дни оны: халат его был,
например, такого свойства, что Миклаков старался лучше не надевать его,
когда это было возможно, а так как летом эта возможность, по случаю теплой
погоды, была почти постоянная, то Миклаков обыкновенно все лето и ходил в
одном белье. Раз, в очень жаркое утро, он именно в таком костюме лежал на
своей кровати и читал. Вдруг по коридору раздались довольно тяжелые шаги;
Миклаков навострил немного уши; дверь в его нумер отворилась, и вошел князь
Григоров.
- А, ваше сиятельство! - воскликнул Миклаков, впрочем, не поднимаясь с
постели и только откладывая в сторону читаемую им книгу. - Какими судьбами
вы занесены из ваших прохлад в нашу знойную Палестину?
- Да вот, видите, к вам приехал!.. - отвечал князь.
Выражение лица его было мрачное и пасмурное. Положив шляпу, он поспешил
усесться на один из стоявших перед письменным столом стульев.
- Вижу, вижу-с и благодарю! - сказал Миклаков, поворачиваясь к князю
лицом, но все-таки не вставая с постели.
- Да вставайте же, полно вам валяться!.. Сядьте тут к столу! -
воскликнул тот, наконец.
- Немножко совестно! - произнес Миклаков. - Впрочем, ничего! - прибавил
он и затем с полнейшею бесцеремонностью встал в своем грязном белье и сел
против князя.
Тот, с своей стороны, ничего этого и не заметил, потому что весь был
занят своими собственными мыслями.
- Ну-с, что же вы скажете мне хорошенького? - начал Миклаков.
- Что хорошенького?.. Все как-то скверно у меня идет, - отвечал князь с
расстановкой.
Миклаков сжал на это губы.
- Скверно для вас идет, - повторял он, - человек, у которого больше
восьмидесяти тысяч годового дохода, говорит, что скверно у него идет, -
странно это несколько!
- Не в одних деньгах счастье, - возразил князь.
- А по-моему, в одних деньгах и есть, да, пожалуй, еще в физическом
здоровье, - подхватил Миклаков.
- Нет-с, для человека нужно еще нечто третье!
- А именно?
- А именно правильность и определенность его отношений к другим людям!
Миклаков опять сжал губы.
- Я что-то мало вас понимаю, - произнес он.
- Очень просто это, - отвечал князь. - Отношения мои к жене теперь до
того извратились, исказились, осложнились!..
Князь еще и прежде говорил с Миклаковым совершенно откровенно о своей
любви к Елене и о некоторых по этому поводу семейных неприятностях, и тот
при этом обыкновенно ни одним звуком не выражал никакого своего мнения, но в
настоящий раз не удержался.
- Мне кажется, что вам должно быть оче
надобно было где-нибудь расставить; прочая же обстановка его была совершенно
прежняя: та же студенческая железная кровать, тот же письменный стол, весь
перепачканный чернильными пятнами и изрезанный перочинным ножом; то же
вольтеровское кресло для сидения самого хозяина и несколько полусломанных
стульев для гостей. Миклаков сам говорил, что всяк, кто у него побывает, не
воспылает потом желанием бывать у него часто; но вместе с тем он, кажется,
любил, когда кто заходил к нему, и вряд ли даже помещение свое держал в
таком грязном виде не с умыслом, что вот-де скверно у меня, а все-таки
хорошие люди делают мне посещения. Курил Миклаков трубку с длинным
черешневым чубуком и курил Жукова табак, бог уж знает, где и доставая его.
Комплект платья у него был так же неполон, как и во дни оны: халат его был,
например, такого свойства, что Миклаков старался лучше не надевать его,
когда это было возможно, а так как летом эта возможность, по случаю теплой
погоды, была почти постоянная, то Миклаков обыкновенно все лето и ходил в
одном белье. Раз, в очень жаркое утро, он именно в таком костюме лежал на
своей кровати и читал. Вдруг по коридору раздались довольно тяжелые шаги;
Миклаков навострил немного уши; дверь в его нумер отворилась, и вошел князь
Григоров.
- А, ваше сиятельство! - воскликнул Миклаков, впрочем, не поднимаясь с
постели и только откладывая в сторону читаемую им книгу. - Какими судьбами
вы занесены из ваших прохлад в нашу знойную Палестину?
- Да вот, видите, к вам приехал!.. - отвечал князь.
Выражение лица его было мрачное и пасмурное. Положив шляпу, он поспешил
усесться на один из стоявших перед письменным столом стульев.
- Вижу, вижу-с и благодарю! - сказал Миклаков, поворачиваясь к князю
лицом, но все-таки не вставая с постели.
- Да вставайте же, полно вам валяться!.. Сядьте тут к столу! -
воскликнул тот, наконец.
- Немножко совестно! - произнес Миклаков. - Впрочем, ничего! - прибавил
он и затем с полнейшею бесцеремонностью встал в своем грязном белье и сел
против князя.
Тот, с своей стороны, ничего этого и не заметил, потому что весь был
занят своими собственными мыслями.
- Ну-с, что же вы скажете мне хорошенького? - начал Миклаков.
- Что хорошенького?.. Все как-то скверно у меня идет, - отвечал князь с
расстановкой.
Миклаков сжал на это губы.
- Скверно для вас идет, - повторял он, - человек, у которого больше
восьмидесяти тысяч годового дохода, говорит, что скверно у него идет, -
странно это несколько!
- Не в одних деньгах счастье, - возразил князь.
- А по-моему, в одних деньгах и есть, да, пожалуй, еще в физическом
здоровье, - подхватил Миклаков.
- Нет-с, для человека нужно еще нечто третье!
- А именно?
- А именно правильность и определенность его отношений к другим людям!
Миклаков опять сжал губы.
- Я что-то мало вас понимаю, - произнес он.
- Очень просто это, - отвечал князь. - Отношения мои к жене теперь до
того извратились, исказились, осложнились!..
Князь еще и прежде говорил с Миклаковым совершенно откровенно о своей
любви к Елене и о некоторых по этому поводу семейных неприятностях, и тот
при этом обыкновенно ни одним звуком не выражал никакого своего мнения, но в
настоящий раз не удержался.
- Мне кажется, что вам должно быть оче