ем тоже шел разговор о князе Григорове.
- Я пойду, однако, прощусь с князем, - проговорил было барон, закуривая
очень хорошую сигару, которую предложил ему Михайло Борисович.
- Оставьте его! - произнес тот тем же досадливым голосом.
Барон остался и не пошел.
- Странный человек - князь! - сказал он после короткого молчания.
- Просто дурак! - решил Михайло Борисович. - Хорошую жизнь ведет: не
служит, ни делами своими не занимается, а ездит только из Москвы в Петербург
и из Петербурга в Москву.
- Да, жизнь не очень деятельная! - заметил с улыбкою барон.
- Дурак! - сказал еще раз Михайло Борисович; он никогда еще так резко
не отзывался о племяннике: тот очень рассердил его последним замечанием
своим.
Князь в это время шагал по Невскому. Карету он обыкновенно всегда
отпускал и ездил в ней только туда, куда ему надобно было очень чистым и
незагрязненным явиться. Чем ближе он подходил к своей гостинице, тем быстрее
шел и, придя к себе в номер, сейчас же принялся писать, как бы спеша
передать волновавшие его чувствования.
"Добрая Елена Николаевна! - писал он скорым и малоразборчивым почерком.
- Несмотря на то, что через какие-нибудь полтора дня я сам возвращусь в
Москву, мне все-таки хочется письменно побеседовать с вами - доказательство,
как мне необходимо и дорого ваше сообщество. Никогда еще так не возмущал и
не истерзывал меня официальный и чиновничий Петербург, как в нынешний приезд
мой. Какая огромная привычка выработана у всех этих господ важничать, и
какая под всем этим лежит пустота и даже мелочность и ничтожность
характеров!.. Мне больше всех из них противны их лучшие люди, их передовые;
и для этого-то сорта людей (кровью сердце обливается при этой мысли) отец
готовил меня, а между тем он был, сколько я помню, человек не глупый, любил
меня и, конечно, желал мне добра. Понимая, вероятно, что в лицее меня ничему
порядочному не научат, он в то же время знал, что мне оттуда дадут хороший
чин и хорошее место, а в России чиновничество до такой степени все заело, в
такой мере покойнее, прочнее всего, что родители обыкновенно лучше
предпочитают убить, недоразвить в детях своих человека, но только чтобы
сделать из них чиновника. В университетах наших очень плохо учат, но там
есть какой-то научный запах; там человек, по крайней мере, может усвоить
некоторые приемы, как потом образовать самого себя; но у нас и того не было.
Светские манеры, немножко музыки, немножко разврата на петербургский лад и,
наконец, бессмысленное либеральничанье, что, впрочем, есть еще самое лучшее,
что преподано нам там. Грустней всего, что с таким небогатым умственным и
нравственным запасом пришлось жить и действовать в очень трудное и
переходное время. Вы совершенно справедливо как-то раз говорили, что нынче
не только у нас, но и в европейском обществе, человеку, для того, чтобы он
был не совершеннейший пошляк и поступал хоть сколько-нибудь честно и
целесообразно, приходится многое самому изучить и узнать. То, что вошло в
нас посредством уха и указки из воспитывающей нас среды, видимо, никуда не
годится. Но чем заменить все это, что поставить вместо этого? -
Естествознание, мне кажется, лучше всего может дать ответ в этом случае,
потому что лучше всего может познакомить человека с самим собой; ибо он, что
бы там ни говорили, прежде всего животное
- Я пойду, однако, прощусь с князем, - проговорил было барон, закуривая
очень хорошую сигару, которую предложил ему Михайло Борисович.
- Оставьте его! - произнес тот тем же досадливым голосом.
Барон остался и не пошел.
- Странный человек - князь! - сказал он после короткого молчания.
- Просто дурак! - решил Михайло Борисович. - Хорошую жизнь ведет: не
служит, ни делами своими не занимается, а ездит только из Москвы в Петербург
и из Петербурга в Москву.
- Да, жизнь не очень деятельная! - заметил с улыбкою барон.
- Дурак! - сказал еще раз Михайло Борисович; он никогда еще так резко
не отзывался о племяннике: тот очень рассердил его последним замечанием
своим.
Князь в это время шагал по Невскому. Карету он обыкновенно всегда
отпускал и ездил в ней только туда, куда ему надобно было очень чистым и
незагрязненным явиться. Чем ближе он подходил к своей гостинице, тем быстрее
шел и, придя к себе в номер, сейчас же принялся писать, как бы спеша
передать волновавшие его чувствования.
"Добрая Елена Николаевна! - писал он скорым и малоразборчивым почерком.
- Несмотря на то, что через какие-нибудь полтора дня я сам возвращусь в
Москву, мне все-таки хочется письменно побеседовать с вами - доказательство,
как мне необходимо и дорого ваше сообщество. Никогда еще так не возмущал и
не истерзывал меня официальный и чиновничий Петербург, как в нынешний приезд
мой. Какая огромная привычка выработана у всех этих господ важничать, и
какая под всем этим лежит пустота и даже мелочность и ничтожность
характеров!.. Мне больше всех из них противны их лучшие люди, их передовые;
и для этого-то сорта людей (кровью сердце обливается при этой мысли) отец
готовил меня, а между тем он был, сколько я помню, человек не глупый, любил
меня и, конечно, желал мне добра. Понимая, вероятно, что в лицее меня ничему
порядочному не научат, он в то же время знал, что мне оттуда дадут хороший
чин и хорошее место, а в России чиновничество до такой степени все заело, в
такой мере покойнее, прочнее всего, что родители обыкновенно лучше
предпочитают убить, недоразвить в детях своих человека, но только чтобы
сделать из них чиновника. В университетах наших очень плохо учат, но там
есть какой-то научный запах; там человек, по крайней мере, может усвоить
некоторые приемы, как потом образовать самого себя; но у нас и того не было.
Светские манеры, немножко музыки, немножко разврата на петербургский лад и,
наконец, бессмысленное либеральничанье, что, впрочем, есть еще самое лучшее,
что преподано нам там. Грустней всего, что с таким небогатым умственным и
нравственным запасом пришлось жить и действовать в очень трудное и
переходное время. Вы совершенно справедливо как-то раз говорили, что нынче
не только у нас, но и в европейском обществе, человеку, для того, чтобы он
был не совершеннейший пошляк и поступал хоть сколько-нибудь честно и
целесообразно, приходится многое самому изучить и узнать. То, что вошло в
нас посредством уха и указки из воспитывающей нас среды, видимо, никуда не
годится. Но чем заменить все это, что поставить вместо этого? -
Естествознание, мне кажется, лучше всего может дать ответ в этом случае,
потому что лучше всего может познакомить человека с самим собой; ибо он, что
бы там ни говорили, прежде всего животное