Борисович тоже на этот раз как-то более обыкновенного
расчувствовался.
- Не знаю-с, какой я начальник! - произнес он голосом, полным некоторой
торжественности. - Но знаю, что состав моих чиновников по своим умственным и
нравственным качествам, конечно, есть лучший в Петербурге...
- Служить у вас, ваше высокопревосходительство... - начал барон и снова
не докончил.
На этот раз его перебил князь Григоров, который в продолжение всего
обеда хмурился, тупился, смотрел себе в тарелку и, наконец, как бы не
утерпев, произнес на всю залу:
- Я бы никогда не мог служить у начальника, который меня любит!
Барон и Михайло Борисович вопросительно взглянули на него.
- Между начальником и подчиненным должны быть единственные отношения:
начальник должен строго требовать от подчиненного исполнения его
обязанностей, а тот должен строго исполнять их.
- Да это так обыкновенно и бывает!.. - возразил Михайло Борисович.
- Нет, не так-с! - продолжал князь, краснея в лице. - Любимцы у нас не
столько служат, сколько услуживают женам, дочерям, любовницам начальников...
Марья Васильевна обмерла от страха. Слова племянника были слишком
дерзки, потому что барон именно и оказывал Михайле Борисовичу некоторые
услуги по поводу одной его старческой и, разумеется, чисто физической
привязанности на стороне: он эту привязанность сопровождал в театр, на
гулянье, и вообще даже несколько надзирал за ней. Старушка все это очень
хорошо знала и от всей души прощала мужу и барону.
Михайло Борисович, в свою очередь, сильно рассердился на племянника.
- То, что ты говоришь, нисколько не относится к нашему разговору, -
произнес он, едва сдерживая себя.
Барон старался придать себе вид, что он нисколько не понял намека
Григорова.
- Я не к вашему разговору, а так сказал! - отвечал тот, опять уже
потупляясь в тарелку.
- Да, ты это так сказал! - произнес насмешливо Михайло Борисович.
- Так сказал-с! - повторил Григоров кротко.
Марья Васильевна отошла душою.
Обед вскоре после того кончился. Князь, встав из-за стола, взялся за
шляпу и стал прощаться с дядей.
- А курить? - спросил его тот лаконически.
- Не хочу-с! - отвечал ему князь тоже лаконически.
- Ну, как знаешь! - произнес Михайло Борисович.
В голосе старика невольно слышалась еще не остывшая досада; затем он,
мотнув пригласительно барону головой, ушел с ним в кабинет.
С Марьей Васильевной князю не так скоро удалось проститься. Она
непременно заставила его зайти к ней в спальню; здесь она из дорогой божницы
вынула деревянный крестик и подала его князю.
- Отвези это княгинюшке от меня и скажи ей, чтобы она сейчас же надела
его: это с Геннадия преподобного, - непременно будут дети.
Князь не без удивления взглянул на тетку, но крестик, однако, взял.
- Что смотришь? Это не для тебя, а для княгинюшки, которая у тебя умная
и добрая... гораздо лучше тебя!.. - говорила старушка.
Князь стал у ней на прощанье целовать руку.
- И поверь ты, друг мой, - продолжала Марья Васильевна каким-то уже
строгим и внушительным голосом, - пока ты не будешь веровать в бога, никогда
и ни в чем тебе не будет счастья в жизни.
- Я верую, тетушка, - проговорил князь.
- Ну! - возразила старушка и затем, перекрестив племянника, отпустила
его, наконец.
В кабинете между т
расчувствовался.
- Не знаю-с, какой я начальник! - произнес он голосом, полным некоторой
торжественности. - Но знаю, что состав моих чиновников по своим умственным и
нравственным качествам, конечно, есть лучший в Петербурге...
- Служить у вас, ваше высокопревосходительство... - начал барон и снова
не докончил.
На этот раз его перебил князь Григоров, который в продолжение всего
обеда хмурился, тупился, смотрел себе в тарелку и, наконец, как бы не
утерпев, произнес на всю залу:
- Я бы никогда не мог служить у начальника, который меня любит!
Барон и Михайло Борисович вопросительно взглянули на него.
- Между начальником и подчиненным должны быть единственные отношения:
начальник должен строго требовать от подчиненного исполнения его
обязанностей, а тот должен строго исполнять их.
- Да это так обыкновенно и бывает!.. - возразил Михайло Борисович.
- Нет, не так-с! - продолжал князь, краснея в лице. - Любимцы у нас не
столько служат, сколько услуживают женам, дочерям, любовницам начальников...
Марья Васильевна обмерла от страха. Слова племянника были слишком
дерзки, потому что барон именно и оказывал Михайле Борисовичу некоторые
услуги по поводу одной его старческой и, разумеется, чисто физической
привязанности на стороне: он эту привязанность сопровождал в театр, на
гулянье, и вообще даже несколько надзирал за ней. Старушка все это очень
хорошо знала и от всей души прощала мужу и барону.
Михайло Борисович, в свою очередь, сильно рассердился на племянника.
- То, что ты говоришь, нисколько не относится к нашему разговору, -
произнес он, едва сдерживая себя.
Барон старался придать себе вид, что он нисколько не понял намека
Григорова.
- Я не к вашему разговору, а так сказал! - отвечал тот, опять уже
потупляясь в тарелку.
- Да, ты это так сказал! - произнес насмешливо Михайло Борисович.
- Так сказал-с! - повторил Григоров кротко.
Марья Васильевна отошла душою.
Обед вскоре после того кончился. Князь, встав из-за стола, взялся за
шляпу и стал прощаться с дядей.
- А курить? - спросил его тот лаконически.
- Не хочу-с! - отвечал ему князь тоже лаконически.
- Ну, как знаешь! - произнес Михайло Борисович.
В голосе старика невольно слышалась еще не остывшая досада; затем он,
мотнув пригласительно барону головой, ушел с ним в кабинет.
С Марьей Васильевной князю не так скоро удалось проститься. Она
непременно заставила его зайти к ней в спальню; здесь она из дорогой божницы
вынула деревянный крестик и подала его князю.
- Отвези это княгинюшке от меня и скажи ей, чтобы она сейчас же надела
его: это с Геннадия преподобного, - непременно будут дети.
Князь не без удивления взглянул на тетку, но крестик, однако, взял.
- Что смотришь? Это не для тебя, а для княгинюшки, которая у тебя умная
и добрая... гораздо лучше тебя!.. - говорила старушка.
Князь стал у ней на прощанье целовать руку.
- И поверь ты, друг мой, - продолжала Марья Васильевна каким-то уже
строгим и внушительным голосом, - пока ты не будешь веровать в бога, никогда
и ни в чем тебе не будет счастья в жизни.
- Я верую, тетушка, - проговорил князь.
- Ну! - возразила старушка и затем, перекрестив племянника, отпустила
его, наконец.
В кабинете между т