ся до князя, то он все время проводил у Елены и,
вряд ли не с умыслом, совершенно не бывал дома, чтобы не видеть того, что,
как он ни старался скрыть, весьма казалось ему неприятным. С бароном князь
был более чем сух и очень насмешлив. Желанию жены отпраздновать свои именины
он, конечно, не противоречил и, предоставив ей распоряжаться, как она
желает, только спросил ее:
- Кто же у тебя будет танцевать... дамы твои и кавалеры?
- Во-первых, я сама! - отвечала княгиня.
- Во-вторых, конечно, барон! - подхватил с явным оттенком насмешки
князь.
- Конечно, барон, во-вторых, - повторила за мужем княгиня.
- Потом Анна Юрьевна, - прибавила она.
- Кто же для нее кавалером будет? Господин Иллионский разве? - спросил
князь.
- И господин Иллионский будет у меня!.. Потом ты будешь танцевать!
- С кем же я буду танцевать? - спросил князь.
- С mademoiselle Еленой, если только она удостоит чести посетить меня!
- проговорила княгиня.
- То есть, если вы удостоите ее чести пригласить! - подхватил князь.
- Нет уж, это я вас буду просить пригласить ее, - сказала княгиня.
- Что ж, вы мне поручаете это? - сказал князь с явным оттенком
удовольствия.
- Если вы желаете, так можете пригласить ее! - отвечала княгиня.
Она, кажется, хотела этим показать мужу, что теперь для нее ничего даже
не значит присутствие Елены в их доме.
- Пригласим-с, пригласим mademoiselle Елену, - повторил двукратно
князь.
Княгиня на это молчала.
- Потом приглашу и милейшего моего Миклакова! - присовокупил князь.
- Пригласи!.. - как-то протянула княгиня.
Милейший Миклаков, о котором упомянул князь, будет играть в моем
рассказе довольно значительную роль, а потому я должен несколько
предуведомить об нем читателя. Миклаков в молодости отлично кончил курс в
университете, любил очень читать и потому много знал; но в жизни как-то ему
не повезло: в службе он дотянул только до бухгалтера, да и тут его терпели
потому, что обязанности свои он знал в совершенстве, и начальники его
обыкновенно говорили про него: "Миклаков, как бухгалтер, превосходный, но
как человек - пренеприятный!" Дело в том, что при служебных объяснениях с
своими начальствующими лицами он нет-нет да и ввернет почти каждому из них
какую-нибудь колкость. Потом Миклаков был влюблен в девушку очень хорошей
фамилии, с прекрасным состоянием. Та сначала отвечала ему, но потом вдруг
разочаровалась в нем; Миклаков после этого сходил с ума и вряд ли не
содержался в сумасшедшем доме. В пятидесятых годах он, наконец, сделался
известен в литературных кружках и прослыл там человеком либеральнейшим, так
что, при первом же более свободном дыхании литературы, его пригласили к
сотрудничеству в лучшие журналы, и он начал то тут, то там печатать свои
критические и памфлетические статьи. Творения его, кроме ума и некоторого
знания, имели еще свойство невообразимой бранчивости, так что Миклаков сам
даже про себя говорил, что ему единственный свыше ниспослан дар: это
продернуть себе подобного! Вследствие таковых качеств, успех его в
литературе был несомненный: публика начала его знать и любить; но зато
журналисты скоро его разлюбили: дело в том, что, вступая почти в каждую
редакцию, Миклаков, из довольно справедливого, может быть, сознания
собственного достоинства и д
вряд ли не с умыслом, совершенно не бывал дома, чтобы не видеть того, что,
как он ни старался скрыть, весьма казалось ему неприятным. С бароном князь
был более чем сух и очень насмешлив. Желанию жены отпраздновать свои именины
он, конечно, не противоречил и, предоставив ей распоряжаться, как она
желает, только спросил ее:
- Кто же у тебя будет танцевать... дамы твои и кавалеры?
- Во-первых, я сама! - отвечала княгиня.
- Во-вторых, конечно, барон! - подхватил с явным оттенком насмешки
князь.
- Конечно, барон, во-вторых, - повторила за мужем княгиня.
- Потом Анна Юрьевна, - прибавила она.
- Кто же для нее кавалером будет? Господин Иллионский разве? - спросил
князь.
- И господин Иллионский будет у меня!.. Потом ты будешь танцевать!
- С кем же я буду танцевать? - спросил князь.
- С mademoiselle Еленой, если только она удостоит чести посетить меня!
- проговорила княгиня.
- То есть, если вы удостоите ее чести пригласить! - подхватил князь.
- Нет уж, это я вас буду просить пригласить ее, - сказала княгиня.
- Что ж, вы мне поручаете это? - сказал князь с явным оттенком
удовольствия.
- Если вы желаете, так можете пригласить ее! - отвечала княгиня.
Она, кажется, хотела этим показать мужу, что теперь для нее ничего даже
не значит присутствие Елены в их доме.
- Пригласим-с, пригласим mademoiselle Елену, - повторил двукратно
князь.
Княгиня на это молчала.
- Потом приглашу и милейшего моего Миклакова! - присовокупил князь.
- Пригласи!.. - как-то протянула княгиня.
Милейший Миклаков, о котором упомянул князь, будет играть в моем
рассказе довольно значительную роль, а потому я должен несколько
предуведомить об нем читателя. Миклаков в молодости отлично кончил курс в
университете, любил очень читать и потому много знал; но в жизни как-то ему
не повезло: в службе он дотянул только до бухгалтера, да и тут его терпели
потому, что обязанности свои он знал в совершенстве, и начальники его
обыкновенно говорили про него: "Миклаков, как бухгалтер, превосходный, но
как человек - пренеприятный!" Дело в том, что при служебных объяснениях с
своими начальствующими лицами он нет-нет да и ввернет почти каждому из них
какую-нибудь колкость. Потом Миклаков был влюблен в девушку очень хорошей
фамилии, с прекрасным состоянием. Та сначала отвечала ему, но потом вдруг
разочаровалась в нем; Миклаков после этого сходил с ума и вряд ли не
содержался в сумасшедшем доме. В пятидесятых годах он, наконец, сделался
известен в литературных кружках и прослыл там человеком либеральнейшим, так
что, при первом же более свободном дыхании литературы, его пригласили к
сотрудничеству в лучшие журналы, и он начал то тут, то там печатать свои
критические и памфлетические статьи. Творения его, кроме ума и некоторого
знания, имели еще свойство невообразимой бранчивости, так что Миклаков сам
даже про себя говорил, что ему единственный свыше ниспослан дар: это
продернуть себе подобного! Вследствие таковых качеств, успех его в
литературе был несомненный: публика начала его знать и любить; но зато
журналисты скоро его разлюбили: дело в том, что, вступая почти в каждую
редакцию, Миклаков, из довольно справедливого, может быть, сознания
собственного достоинства и д