икогда женщина не может до такой степени разлюбить мужа! - возразила
ему та.
- Совершенно разлюбляют, только не хотят самим себе даже признаться в
том! - говорил барон.
Он вполне был убежден, что княгиня не любит мужа, но не подумала еще об
этом хорошенько; а потому он и старался навести ее на эту мысль.
- В любви все дело минуты, - продолжал он каким-то даже страстным
голосом, - например, я десять бы лет жизни отдал, если бы вы позволили мне
поцеловать божественную вашу ножку... - И барон при этом указал глазами на
маленькую и красивую ножку княгини, выставившуюся из-под ее платья.
- Глупости какие! - воскликнула при этом княгиня, сейчас же пряча ножку
свою.
- Клянусь честью, отдал бы десять лет жизни! - шептал барон, устремляя
пламенный взгляд на княгиню.
- Не нужно мне ваших десяти лет! - произнесла та с явным
неудовольствием. - Муж идет, - прибавила она вслед за тем торопливо.
Вдали, в самом деле, показался князь, шедший с наклоненной головой и с
самым мрачным выражением в лице. После объяснения с женой он все время не
переставал думать об ней и Елене, спрашивавшей его, чем он так расстроен,
ссылался на болезнь. Положение его казалось ему очень похожим на глупое
положение журавля в топком болоте: хвост вытащил - нос завязнул, нос вытащил
- хвост завяз. С женой было ничего - с Еленой дурно шло; с Еленой
окончательно помирился - жена взбунтовалась. Впрочем, он княгиню считал
совершенно правою и полагал, что если она полюбит кого-нибудь, так он не
только что не должен будет протестовать против того, но даже обязан
способствовать тому и прикрывать все своим именем!
С такими мыслями он шел домой и, подойдя к террасе, увидел, что
княгиня, разодетая и прехорошенькая, в какой-то полулежачей и нежной позе
сидела на креслах, а у ног ее помещался барон с красным, пылающим лицом, с
разгоревшимися маслеными глазами. Княгиня тоже была с каким-то странным
выражением в лице. Точно кинжалом кто ударил, при виде всего этого, в сердце
князя. "Неужели она, в самом деле, хочет привести в исполнение свою
угрозу!.. Что же, это и отлично будет!" - старался было он с удовольствием
подумать, но гнев и досада против воли обуяли всем существом его, так что
он, не поздоровавшись даже с другом своим, сел на стул и потупил голову.
Княгиня все это подметила и крайне была довольна этим, а барона, напротив,
такой вид князя сконфузил.
- Что такое с вами, какой вы сегодня пасмурный? - спросил он его
заискивающим голосом.
- Я всегда такой!.. - отвечал князь: его, по преимуществу, бесило то,
что он не мог чувствовать так, как бы он желал и как бы должен был
чувствовать!
XI
Восьмого июля, в день католической Елизаветы, княгине предстояло быть
именинницей. Она непременно хотела этот день отпраздновать вечером, который
должен был состоять из музыки, танцев, освещения их маленького дачного
садика и, наконец, фейерверка. Как бы наперекор всему, княгиня последнее
время ужасно старалась веселиться: она по вечерам гуляла в Останкинском
саду, каждый почти праздник ездила на какую-нибудь из соседних дач, и всегда
без исключения в сопровождении барона, так что, по поводу последнего
обстоятельства, по Останкину, особенно между дамским населением, шел уже
легонький говор; что касает
ему та.
- Совершенно разлюбляют, только не хотят самим себе даже признаться в
том! - говорил барон.
Он вполне был убежден, что княгиня не любит мужа, но не подумала еще об
этом хорошенько; а потому он и старался навести ее на эту мысль.
- В любви все дело минуты, - продолжал он каким-то даже страстным
голосом, - например, я десять бы лет жизни отдал, если бы вы позволили мне
поцеловать божественную вашу ножку... - И барон при этом указал глазами на
маленькую и красивую ножку княгини, выставившуюся из-под ее платья.
- Глупости какие! - воскликнула при этом княгиня, сейчас же пряча ножку
свою.
- Клянусь честью, отдал бы десять лет жизни! - шептал барон, устремляя
пламенный взгляд на княгиню.
- Не нужно мне ваших десяти лет! - произнесла та с явным
неудовольствием. - Муж идет, - прибавила она вслед за тем торопливо.
Вдали, в самом деле, показался князь, шедший с наклоненной головой и с
самым мрачным выражением в лице. После объяснения с женой он все время не
переставал думать об ней и Елене, спрашивавшей его, чем он так расстроен,
ссылался на болезнь. Положение его казалось ему очень похожим на глупое
положение журавля в топком болоте: хвост вытащил - нос завязнул, нос вытащил
- хвост завяз. С женой было ничего - с Еленой дурно шло; с Еленой
окончательно помирился - жена взбунтовалась. Впрочем, он княгиню считал
совершенно правою и полагал, что если она полюбит кого-нибудь, так он не
только что не должен будет протестовать против того, но даже обязан
способствовать тому и прикрывать все своим именем!
С такими мыслями он шел домой и, подойдя к террасе, увидел, что
княгиня, разодетая и прехорошенькая, в какой-то полулежачей и нежной позе
сидела на креслах, а у ног ее помещался барон с красным, пылающим лицом, с
разгоревшимися маслеными глазами. Княгиня тоже была с каким-то странным
выражением в лице. Точно кинжалом кто ударил, при виде всего этого, в сердце
князя. "Неужели она, в самом деле, хочет привести в исполнение свою
угрозу!.. Что же, это и отлично будет!" - старался было он с удовольствием
подумать, но гнев и досада против воли обуяли всем существом его, так что
он, не поздоровавшись даже с другом своим, сел на стул и потупил голову.
Княгиня все это подметила и крайне была довольна этим, а барона, напротив,
такой вид князя сконфузил.
- Что такое с вами, какой вы сегодня пасмурный? - спросил он его
заискивающим голосом.
- Я всегда такой!.. - отвечал князь: его, по преимуществу, бесило то,
что он не мог чувствовать так, как бы он желал и как бы должен был
чувствовать!
XI
Восьмого июля, в день католической Елизаветы, княгине предстояло быть
именинницей. Она непременно хотела этот день отпраздновать вечером, который
должен был состоять из музыки, танцев, освещения их маленького дачного
садика и, наконец, фейерверка. Как бы наперекор всему, княгиня последнее
время ужасно старалась веселиться: она по вечерам гуляла в Останкинском
саду, каждый почти праздник ездила на какую-нибудь из соседних дач, и всегда
без исключения в сопровождении барона, так что, по поводу последнего
обстоятельства, по Останкину, особенно между дамским населением, шел уже
легонький говор; что касает