ы должны доказать мне преданностью, вниманием ко мне,
участием, что заслуживаете моего доверия!
- Все это очень легко сделать, а далее, потом?
- А далее... - начала княгиня, но и приостановилась, потому что в зале
в это время раздалось: "К-ха!".
- Ах, это мой доктор!.. Ну, вы теперь потрудитесь уйти, - сказала она
встревоженным голосом барону.
Тот с удивлением взглянул на нее.
- Да идите же скорее! - повторила ему настойчиво княгиня.
Барон, делать нечего, сошел с балкона и сел было на ближайшую
скамеечку.
- Нет, вы дальше!.. Дальше, туда уйдите! - кричала ему княгиня.
Барон пошел дальше.
- Говорят, больная на террасе в саду, значит, здорова, к-ха! - произнес
Елпидифор Мартыныч, появляясь из-за стеклянных дверей.
- Получше сегодня! - отвечала ему княгиня.
- И гораздо получше, по лицу это видно! - сказал Елпидифор Мартыныч и
сел против княгини. Физиономия его имела такое выражение, которым он ясно
говорил, что многое и многое может передать княгине.
- Ну, что же вы узнали о том, о чем я вас просила? - начала та прямо.
- Узнал-с. К-ха! - отвечал Елпидифор Мартыныч.
- Что же?
- А то, что... к-х-ха! - отвечал Елпидифор Мартыныч (во всех важных
случаях жизни он как-то более обыкновенного кашлял). - К-ха! Положение, в
котором вы подозревали барышню сию, действительно и достоверно
оправдывается, к-х-ха!
- Прекрасно, бесподобно; отлично себя устроила! - воскликнула княгиня,
побледнев даже в лице.
- Да-с, так уж устроила!.. Мать крайне огорчена, крайне!.. Жаловаться
было первоначально хотела на князя, но я уж отговорил. "Помилуйте, говорю,
какая же польза вам будет?"
- За что же она хотела жаловаться на него? - перебила его княгиня.
- За то, что дочь погубил, говорит.
- А меня они, как думают, погубили или нет? - спросила княгиня.
Елпидифор Мартыныч молчал.
- Что они меня куклой, что ли, считают, которая ничего не должна ни
чувствовать, ни понимать, - продолжала княгиня и даже раскраснелась от
гнева, - они думают, что я так им и позволю совершенно овладеть мужем? Что
он имеет с этой mademoiselle Еленой какую-то связь, для меня это решительно
все равно; но он все-таки меня любит и уж, конечно, каждым моим словом
гораздо больше подорожит, чем словами mademoiselle Елены; но если они будут
что-нибудь тут хитрить и восстановлять его против меня, так я переносить
этого не стану! Они жаловаться теперь за что-то хотят на князя, но я прежде
ихнего пожалуюсь на них: отец мой заслуженный генерал!.. Государь его лично
знает: он ему доложит, и ей, дрянной девчонке, не позволят расстраивать
чужое семейное счастье!
- Чего государю? К-ха!.. Генерал-губернатору пожаловаться вам, так ее
сейчас же вытурят из Москвы, - не велики особы! - подхватил Елпидифор
Мартыныч.
- Именно вытурят из Москвы!.. - согласилась с удовольствием княгиня. -
И потом объясните вы этой девчонке, - продолжала она, - что это верх
наглости с ее стороны - посещать мой дом; пусть бы она видалась с князем,
где ей угодно, но не при моих, по крайней мере, глазах!.. Она должна же хоть
сколько-нибудь понять, что приятно ли и легко ли это мне, и, наконец, я не
ручаюсь за себя: я, может быть, скажу ей когда-нибудь такую дерзость, после
которой ей совестно будет на свет божий смотреть.
- И стоила бы того, ей-богу, стоила бы
участием, что заслуживаете моего доверия!
- Все это очень легко сделать, а далее, потом?
- А далее... - начала княгиня, но и приостановилась, потому что в зале
в это время раздалось: "К-ха!".
- Ах, это мой доктор!.. Ну, вы теперь потрудитесь уйти, - сказала она
встревоженным голосом барону.
Тот с удивлением взглянул на нее.
- Да идите же скорее! - повторила ему настойчиво княгиня.
Барон, делать нечего, сошел с балкона и сел было на ближайшую
скамеечку.
- Нет, вы дальше!.. Дальше, туда уйдите! - кричала ему княгиня.
Барон пошел дальше.
- Говорят, больная на террасе в саду, значит, здорова, к-ха! - произнес
Елпидифор Мартыныч, появляясь из-за стеклянных дверей.
- Получше сегодня! - отвечала ему княгиня.
- И гораздо получше, по лицу это видно! - сказал Елпидифор Мартыныч и
сел против княгини. Физиономия его имела такое выражение, которым он ясно
говорил, что многое и многое может передать княгине.
- Ну, что же вы узнали о том, о чем я вас просила? - начала та прямо.
- Узнал-с. К-ха! - отвечал Елпидифор Мартыныч.
- Что же?
- А то, что... к-х-ха! - отвечал Елпидифор Мартыныч (во всех важных
случаях жизни он как-то более обыкновенного кашлял). - К-ха! Положение, в
котором вы подозревали барышню сию, действительно и достоверно
оправдывается, к-х-ха!
- Прекрасно, бесподобно; отлично себя устроила! - воскликнула княгиня,
побледнев даже в лице.
- Да-с, так уж устроила!.. Мать крайне огорчена, крайне!.. Жаловаться
было первоначально хотела на князя, но я уж отговорил. "Помилуйте, говорю,
какая же польза вам будет?"
- За что же она хотела жаловаться на него? - перебила его княгиня.
- За то, что дочь погубил, говорит.
- А меня они, как думают, погубили или нет? - спросила княгиня.
Елпидифор Мартыныч молчал.
- Что они меня куклой, что ли, считают, которая ничего не должна ни
чувствовать, ни понимать, - продолжала княгиня и даже раскраснелась от
гнева, - они думают, что я так им и позволю совершенно овладеть мужем? Что
он имеет с этой mademoiselle Еленой какую-то связь, для меня это решительно
все равно; но он все-таки меня любит и уж, конечно, каждым моим словом
гораздо больше подорожит, чем словами mademoiselle Елены; но если они будут
что-нибудь тут хитрить и восстановлять его против меня, так я переносить
этого не стану! Они жаловаться теперь за что-то хотят на князя, но я прежде
ихнего пожалуюсь на них: отец мой заслуженный генерал!.. Государь его лично
знает: он ему доложит, и ей, дрянной девчонке, не позволят расстраивать
чужое семейное счастье!
- Чего государю? К-ха!.. Генерал-губернатору пожаловаться вам, так ее
сейчас же вытурят из Москвы, - не велики особы! - подхватил Елпидифор
Мартыныч.
- Именно вытурят из Москвы!.. - согласилась с удовольствием княгиня. -
И потом объясните вы этой девчонке, - продолжала она, - что это верх
наглости с ее стороны - посещать мой дом; пусть бы она видалась с князем,
где ей угодно, но не при моих, по крайней мере, глазах!.. Она должна же хоть
сколько-нибудь понять, что приятно ли и легко ли это мне, и, наконец, я не
ручаюсь за себя: я, может быть, скажу ей когда-нибудь такую дерзость, после
которой ей совестно будет на свет божий смотреть.
- И стоила бы того, ей-богу, стоила бы