его уважения к богу я с детства
сделал привычку никогда в церкви не садиться"... Михайло Борисович как будто
бы богу даже желал льстить и хотел в храме его быть приятным ему... Любимец
трех государей{6}, Михайло Борисович в прежнее суровое время как-то двоился:
в кабинете своем он был друг ученых и литераторов и говорил в известном
тоне, а в государственной деятельности своей все старался свести на почву
законов, которые он знал от доски до доски наизусть и с этой стороны, по
общему мнению, был непреоборим. В настоящее же время Михайло Борисович был
одинаков как у себя дома, так и на службе, и дома даже консервативнее, и
некоторым своим близким друзьям на ушко говаривал: - "Слишком распускают,
слишком!". Детей Михайло Борисович не имел и жил с своей старушкой-женой в
довольно скромной, по его положению, квартире: он любил власть, но не любил
роскоши. Марья Васильевна Бахтулова (родная тетка князя Григорова) была
кротчайшее и добрейшее существо. Племянника своего она обожала; когда он был
в лицее{6}, она беспрестанно брала его к себе на праздники, умывала,
причесывала, целовала, закармливала сластями, наделяла деньгами и потом, что
было совершенно противно ее правилам и понятиям, способствовала его
рановременному браку с одной весьма небогатой девушкой. Сам Михайло
Борисович как-то игнорировал племянника и смотрел на него чересчур свысока:
он вообще весь род князей Григоровых, судя по супруге своей, считал не
совсем умным. Племянник, в свою очередь, не отдавая себе отчета, за что
именно, ненавидел дядю.
За полчаса до обеда Михайло Борисович сидел в своей гостиной с толстым,
короткошейным генералом, который своими отвисшими брылями{6} и приплюснутым
носом напоминал отчасти бульдога, но только не с глупыми, большими,
кровавыми глазами, а с маленькими, серыми, ушедшими внутрь под брови и
блистающими необыкновенно умным, проницающим человеческим блеском. Кроткая
Марья Васильевна была тут же: она сидела и мечтала, что вот скоро придет ее
Гриша (князь Григоров тем, что пребывал в Петербурге около месяца, доставлял
тетке бесконечное блаженство). "Он придет, она налюбуется на него,
наглядится, - глаза у него ужасно похожи на глаза ее покойного брата.
Конечно, брат ее был больше комильфо{7}. О, он был истинный петиметр{7}"...
- и лицо Марьи Васильевны принимало при этом несколько гордое выражение. "У
Гриши манеры хуже, но зато он ученый!.. Философ!" - утешала себя и в этом
отношении старушка. Михайло Борисович был на этот раз в несколько
недовольном и как бы неловком положении, а толстый генерал почти что в
озлобленном. Он сейчас хлопотал было оплести Михайла Борисовича по одному
делу, но тот догадался и уперся. Генерал очень хорошо знал, что в прежнее,
более суровое время Михайло Борисович не стал бы ему очень
противодействовать и даже привел бы, вероятно, статью закона, подтверждающую
желание генерала, а теперь... "О, старая лисица, совсем перекинулся на
другую сторону!.." - думал он со скрежетом зубов и готов был растерзать
Михайла Борисовича на кусочки, а между тем должен был ограничиваться только
тем, что сидел и недовольно пыхтел: для некоторых темпераментов подобное
положение ужасно! Наконец, вошел лакей и доложил:
- Барон Мингер.
- Проси! - сказал Михайло Борисович с явным удовольствием на лице.
Глаза старушк
сделал привычку никогда в церкви не садиться"... Михайло Борисович как будто
бы богу даже желал льстить и хотел в храме его быть приятным ему... Любимец
трех государей{6}, Михайло Борисович в прежнее суровое время как-то двоился:
в кабинете своем он был друг ученых и литераторов и говорил в известном
тоне, а в государственной деятельности своей все старался свести на почву
законов, которые он знал от доски до доски наизусть и с этой стороны, по
общему мнению, был непреоборим. В настоящее же время Михайло Борисович был
одинаков как у себя дома, так и на службе, и дома даже консервативнее, и
некоторым своим близким друзьям на ушко говаривал: - "Слишком распускают,
слишком!". Детей Михайло Борисович не имел и жил с своей старушкой-женой в
довольно скромной, по его положению, квартире: он любил власть, но не любил
роскоши. Марья Васильевна Бахтулова (родная тетка князя Григорова) была
кротчайшее и добрейшее существо. Племянника своего она обожала; когда он был
в лицее{6}, она беспрестанно брала его к себе на праздники, умывала,
причесывала, целовала, закармливала сластями, наделяла деньгами и потом, что
было совершенно противно ее правилам и понятиям, способствовала его
рановременному браку с одной весьма небогатой девушкой. Сам Михайло
Борисович как-то игнорировал племянника и смотрел на него чересчур свысока:
он вообще весь род князей Григоровых, судя по супруге своей, считал не
совсем умным. Племянник, в свою очередь, не отдавая себе отчета, за что
именно, ненавидел дядю.
За полчаса до обеда Михайло Борисович сидел в своей гостиной с толстым,
короткошейным генералом, который своими отвисшими брылями{6} и приплюснутым
носом напоминал отчасти бульдога, но только не с глупыми, большими,
кровавыми глазами, а с маленькими, серыми, ушедшими внутрь под брови и
блистающими необыкновенно умным, проницающим человеческим блеском. Кроткая
Марья Васильевна была тут же: она сидела и мечтала, что вот скоро придет ее
Гриша (князь Григоров тем, что пребывал в Петербурге около месяца, доставлял
тетке бесконечное блаженство). "Он придет, она налюбуется на него,
наглядится, - глаза у него ужасно похожи на глаза ее покойного брата.
Конечно, брат ее был больше комильфо{7}. О, он был истинный петиметр{7}"...
- и лицо Марьи Васильевны принимало при этом несколько гордое выражение. "У
Гриши манеры хуже, но зато он ученый!.. Философ!" - утешала себя и в этом
отношении старушка. Михайло Борисович был на этот раз в несколько
недовольном и как бы неловком положении, а толстый генерал почти что в
озлобленном. Он сейчас хлопотал было оплести Михайла Борисовича по одному
делу, но тот догадался и уперся. Генерал очень хорошо знал, что в прежнее,
более суровое время Михайло Борисович не стал бы ему очень
противодействовать и даже привел бы, вероятно, статью закона, подтверждающую
желание генерала, а теперь... "О, старая лисица, совсем перекинулся на
другую сторону!.." - думал он со скрежетом зубов и готов был растерзать
Михайла Борисовича на кусочки, а между тем должен был ограничиваться только
тем, что сидел и недовольно пыхтел: для некоторых темпераментов подобное
положение ужасно! Наконец, вошел лакей и доложил:
- Барон Мингер.
- Проси! - сказал Михайло Борисович с явным удовольствием на лице.
Глаза старушк