с разными негодяями и
преступниками? - вмешалась в разговор Анна Юрьевна, далеко не все понимавшая
в словах Елены и в то же время весьма заинтересовавшаяся всем этим
разговором.
- Да никак, потому что, в сущности, преступников нет! Они суть только
видимое проявление дурно устроенного общественного порядка, а измените вы
этот порядок, и их не будет!.. Но положим даже, что порядок этот очень
хорош, и что все-таки находятся люди, которые не хотят подчиняться этому
порядку и стремятся выскочить из него; но и в таком случае они не виноваты,
потому что, значит, у них не нашлось в голове рефлексов{99}, которые могли
бы остановить их в том.
- Но это же самое можно ведь сказать и про общество! - возразил уже
князь Елене. - И оно тоже не виновато, что у него нет в мозгу рефлексов,
способных удержать его от желания вздернуть всех этих господ на виселицу.
- Нет, у целого общества никак не может быть этого, - возразила ему, в
свою очередь, Елена, - всегда найдется на девять человек десятый, у которого
будет этот рефлекс.
- Но отчего же остальные девять свою волю должны будут подчинять этому
десятому: это тоже своего рода насилие, - продолжал князь.
- Как подчиняются слепые зрячему - не почему более, и пусть он даже
насиловать их будет: это зло временное, за которым последует благо жизни, -
отвечала Елена.
Последнего спора Елены с князем ни барон, ни Анна Юрьевна не поняли
нисколько, и барон, видимо решившийся наблюдать глубочайшее молчание, только
придал своему лицу весьма мыслящее выражение, но Анна Юрьевна не унималась.
- Если уж говорить о несправедливостях, - воскликнула она, тоже, видно,
желая похвастать своими гуманными соображениями, - так войны вредней всего.
Des milliers d'hommes combattent les uns centre les autres!* Изобретают
самые смертоносные орудия!.. Дают кресты и награды тем, кто больше зверства
показал!
______________
* Тысячи людей сражаются друг с другом (франц.).
Теорию эту перед Анной Юрьевной, когда-то за границей, развивал один
француз и говорил при этом превосходнейшим французским языком, жаль только,
что она не все помнила из его прекрасных мыслей.
- Война войне розь, - сказал ей с улыбкою князь.
- Еще бы! - подхватила Елена.
- Какая розь! Всякая война есть смерть и ужас! - воскликнула Анна
Юрьевна.
- Ужас, но необходимый, - опять прибавил князь и сам сначала хотел было
говорить, но, заметив, что и Елена тоже хочет, предоставил ей вести речь.
- Войны бывают разные{100}, - начала та. - Первая, самая грубая форма
войны - есть набег, то есть когда несколько хищных лентяев кидаются на более
трудолюбивых поселян, грабят их, убивают; вторые войны государственные, с
целью скрепить и образовать государство, то есть когда сильнейшее племя
завоевывает и присоединяет к себе слабейшее племя и навязывает формы жизни,
совершенно не свойственные тому племени; наконец, войны династические, мотив
которых, впрочем, кажется, в позднейшее время и не повторялся уже больше в
истории: за неаполитанских Бурбонов{100} никто и не думал воевать! Но есть
войны протестующие, когда общество отбивает себе права жизни от какой-нибудь
домашней тирании или от внешнего насилия: те войны почтенны, и вожди их
стоят благословения людей.
- О, да вы революционерка ужасная! - опять воскликнула Анна Юрьевна,
вполне уже понявшая на этот раз вс
преступниками? - вмешалась в разговор Анна Юрьевна, далеко не все понимавшая
в словах Елены и в то же время весьма заинтересовавшаяся всем этим
разговором.
- Да никак, потому что, в сущности, преступников нет! Они суть только
видимое проявление дурно устроенного общественного порядка, а измените вы
этот порядок, и их не будет!.. Но положим даже, что порядок этот очень
хорош, и что все-таки находятся люди, которые не хотят подчиняться этому
порядку и стремятся выскочить из него; но и в таком случае они не виноваты,
потому что, значит, у них не нашлось в голове рефлексов{99}, которые могли
бы остановить их в том.
- Но это же самое можно ведь сказать и про общество! - возразил уже
князь Елене. - И оно тоже не виновато, что у него нет в мозгу рефлексов,
способных удержать его от желания вздернуть всех этих господ на виселицу.
- Нет, у целого общества никак не может быть этого, - возразила ему, в
свою очередь, Елена, - всегда найдется на девять человек десятый, у которого
будет этот рефлекс.
- Но отчего же остальные девять свою волю должны будут подчинять этому
десятому: это тоже своего рода насилие, - продолжал князь.
- Как подчиняются слепые зрячему - не почему более, и пусть он даже
насиловать их будет: это зло временное, за которым последует благо жизни, -
отвечала Елена.
Последнего спора Елены с князем ни барон, ни Анна Юрьевна не поняли
нисколько, и барон, видимо решившийся наблюдать глубочайшее молчание, только
придал своему лицу весьма мыслящее выражение, но Анна Юрьевна не унималась.
- Если уж говорить о несправедливостях, - воскликнула она, тоже, видно,
желая похвастать своими гуманными соображениями, - так войны вредней всего.
Des milliers d'hommes combattent les uns centre les autres!* Изобретают
самые смертоносные орудия!.. Дают кресты и награды тем, кто больше зверства
показал!
______________
* Тысячи людей сражаются друг с другом (франц.).
Теорию эту перед Анной Юрьевной, когда-то за границей, развивал один
француз и говорил при этом превосходнейшим французским языком, жаль только,
что она не все помнила из его прекрасных мыслей.
- Война войне розь, - сказал ей с улыбкою князь.
- Еще бы! - подхватила Елена.
- Какая розь! Всякая война есть смерть и ужас! - воскликнула Анна
Юрьевна.
- Ужас, но необходимый, - опять прибавил князь и сам сначала хотел было
говорить, но, заметив, что и Елена тоже хочет, предоставил ей вести речь.
- Войны бывают разные{100}, - начала та. - Первая, самая грубая форма
войны - есть набег, то есть когда несколько хищных лентяев кидаются на более
трудолюбивых поселян, грабят их, убивают; вторые войны государственные, с
целью скрепить и образовать государство, то есть когда сильнейшее племя
завоевывает и присоединяет к себе слабейшее племя и навязывает формы жизни,
совершенно не свойственные тому племени; наконец, войны династические, мотив
которых, впрочем, кажется, в позднейшее время и не повторялся уже больше в
истории: за неаполитанских Бурбонов{100} никто и не думал воевать! Но есть
войны протестующие, когда общество отбивает себе права жизни от какой-нибудь
домашней тирании или от внешнего насилия: те войны почтенны, и вожди их
стоят благословения людей.
- О, да вы революционерка ужасная! - опять воскликнула Анна Юрьевна,
вполне уже понявшая на этот раз вс