-моему, оно
вовсе не противоречит определению mademoiselle Helene, так как касается
только формы утверждения законов: законы всюду и везде основываются на
потребностях народа и для блага народа издаются, - проговорил барон,
начинавший видеть, что ему и тут придется биться, и потому он решился, по
крайней мере, взять смелостью и изворотливостью ума.
- Нет, оно более чем одной только формы утверждения законов касается, -
возразила ему Елена, - а потому я все-таки буду держаться моего определения,
что законы суть договоры{97}; и вообразите, я родилась в известном
государстве, когда договоры эти уже были написаны и утверждены, но почему же
я, вовсе не подписавшаяся к ним, должна исполнять их? Договоры обязательны
только для тех, кто лично их признал.
- Если вы не признаете законов, то можете уйти из этого общества.
- Нет, не могу, потому что по русским, например, законам меня накажут
за это.
- Да, по русским! - произнес барон с оттенком некоторой уже усмешки.
- Кроме того-с, - продолжала Елена, вся раскрасневшаяся даже в лице, -
всех законов знать нельзя, это требование невыполнимое, чтобы неведением
законов никто не отзывался: иначе людям некогда было бы ни землю пахать, ни
траву косить, ни дорог себе строить. Они все время должны были бы изучать
законы; люди, хорошо знающие законы, как, например, адвокаты, судьи,
огромные деньги за это получают.
- Я согласен, что нельзя знать всех законов в подробностях, - сказал
барон, - но главные, я думаю, все вообще знают: кто же не знает, что
воровство, убийство есть преступление?
- Положим даже, что это преступление, но наказывать-то за него не
следует! - возразила Елена.
- Как не следует? - спросил барон, откинувшись даже в недоумении на
задок стула.
Анна Юрьевна тоже взглянула на Елену не без удивления.
- Не следует-с, - повторила та решительно. - Скажите вы мне, -
обратилась она к барону, - один человек может быть безнравствен?
- Конечно, может, - отвечал барон, немного подумав: он уже стал
немножко и опасаться, не ловит ли она его тут на чем-нибудь.
- А целое общество может быть безнравственно? - продолжала Елена
допрашивать его.
- Не может, полагаю, - отвечал барон, опять как-то не совсем
решительно.
- И теперь, смотрите, что же выходит, - продолжала Елена.
Барон даже покраснел при этом, опять полагая, что она его совсем
изловила.
- Человек делает скверный, безнравственный поступок против другого,
убивает его, - говорила Елена, - и вдруг потом целое общество, заметьте,
целое общество - делает точно такой же безнравственный поступок против
убийцы, то есть и оно убивает его!
Барон вздохнул посвободнее; он сознавал с удовольствием, что не совсем
еще был сбит своею оппоненткою.
- Это делается с целью устрашить других, - произнес он, припоминая еще
на школьных скамейках заученную им теорию устрашения{99}.
- Эге, какую старину ты вынес! - заметил ему князь.
- Но мало что старину! - подхватила Елена. - А старину совершенно
отвергнутую. Статистика-с очень ясно нам показала, - продолжала она,
обращаясь к барону, - что страх наказания никого еще не остановил от
преступления; напротив, чем сильнее были меры наказания, тем больше было
преступлений.
- Но как же, однако, моя милая, делать
вовсе не противоречит определению mademoiselle Helene, так как касается
только формы утверждения законов: законы всюду и везде основываются на
потребностях народа и для блага народа издаются, - проговорил барон,
начинавший видеть, что ему и тут придется биться, и потому он решился, по
крайней мере, взять смелостью и изворотливостью ума.
- Нет, оно более чем одной только формы утверждения законов касается, -
возразила ему Елена, - а потому я все-таки буду держаться моего определения,
что законы суть договоры{97}; и вообразите, я родилась в известном
государстве, когда договоры эти уже были написаны и утверждены, но почему же
я, вовсе не подписавшаяся к ним, должна исполнять их? Договоры обязательны
только для тех, кто лично их признал.
- Если вы не признаете законов, то можете уйти из этого общества.
- Нет, не могу, потому что по русским, например, законам меня накажут
за это.
- Да, по русским! - произнес барон с оттенком некоторой уже усмешки.
- Кроме того-с, - продолжала Елена, вся раскрасневшаяся даже в лице, -
всех законов знать нельзя, это требование невыполнимое, чтобы неведением
законов никто не отзывался: иначе людям некогда было бы ни землю пахать, ни
траву косить, ни дорог себе строить. Они все время должны были бы изучать
законы; люди, хорошо знающие законы, как, например, адвокаты, судьи,
огромные деньги за это получают.
- Я согласен, что нельзя знать всех законов в подробностях, - сказал
барон, - но главные, я думаю, все вообще знают: кто же не знает, что
воровство, убийство есть преступление?
- Положим даже, что это преступление, но наказывать-то за него не
следует! - возразила Елена.
- Как не следует? - спросил барон, откинувшись даже в недоумении на
задок стула.
Анна Юрьевна тоже взглянула на Елену не без удивления.
- Не следует-с, - повторила та решительно. - Скажите вы мне, -
обратилась она к барону, - один человек может быть безнравствен?
- Конечно, может, - отвечал барон, немного подумав: он уже стал
немножко и опасаться, не ловит ли она его тут на чем-нибудь.
- А целое общество может быть безнравственно? - продолжала Елена
допрашивать его.
- Не может, полагаю, - отвечал барон, опять как-то не совсем
решительно.
- И теперь, смотрите, что же выходит, - продолжала Елена.
Барон даже покраснел при этом, опять полагая, что она его совсем
изловила.
- Человек делает скверный, безнравственный поступок против другого,
убивает его, - говорила Елена, - и вдруг потом целое общество, заметьте,
целое общество - делает точно такой же безнравственный поступок против
убийцы, то есть и оно убивает его!
Барон вздохнул посвободнее; он сознавал с удовольствием, что не совсем
еще был сбит своею оппоненткою.
- Это делается с целью устрашить других, - произнес он, припоминая еще
на школьных скамейках заученную им теорию устрашения{99}.
- Эге, какую старину ты вынес! - заметил ему князь.
- Но мало что старину! - подхватила Елена. - А старину совершенно
отвергнутую. Статистика-с очень ясно нам показала, - продолжала она,
обращаясь к барону, - что страх наказания никого еще не остановил от
преступления; напротив, чем сильнее были меры наказания, тем больше было
преступлений.
- Но как же, однако, моя милая, делать